ЛЕВ ДОДИН: ТЕАТР — КОМПАНИЯ БЕЗУМЦЕВ

ЛЕВ ДОДИН: ТЕАТР — КОМПАНИЯ БЕЗУМЦЕВ

Лев Абрамович ДОДИН — из немногих «взрослых» российских режиссеров, который никогда не боялся говорить в своих спектаклях: власть хороша ли, плоха ли, но сам-то ты, человек, тоже что-то значишь. И от тебя, значит, кое-что зависит. Олигарху российского театра, профессору ЛГИТМиКа, режиссеру Додину исполнилось 60. Додин по-прежнему уверен: театр в России всегда существовал вопреки логике. И именно в этом его сила: 7 спектаклей додинского театра закрывают юбилейную программу фестиваля «Золотая маска».

— ...С одной стороны, мы спокойны, потому что спектакли, которые мы везем, московский зритель уже видел. А с другой стороны, испортить все очень легко: человек часто не может простить того, что ему изменили первое впечатление. Пускаешь кого-то на первую репетицию — пробы, а потом еще раз — проб через 10, то человек вдруг обижается, оттого что все, что он видел в первый раз, что он принял, оправдал, с чем свыкся, — все перевернуто.

— Вы шифрованным языком пользуетесь: «сговор» вместо «замысел», «проба» вместо «репетиция», «прервемся» вместо «закончим» — ваши артисты тоже так говорят?

— Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Между вашим первым спектаклем и получением должности худрука театра — 22 года. Скитания, поиск работы, свободы, места, где можно работать, не озираясь, — полезный опыт для художника?

— Вообще я завидую тем, кто рано начинает не только в искусстве, но и в жизни — в бизнесе, политике. Годы-то чем моложе, тем золотее. Если бы свой театр появился раньше, то больше было бы сделано, позже бы пришли болезни. Но что говорить, сослагательного наклонения не существует ни в истории, ни в жизни. Естественен тот путь, на который тебя Господь сподобил. Обижаться — грех. За жизнь — спасибо.

— Кто рано начинает, ой-ой-ой как вкалывает. Писатель Федор Абрамов писал, что в 70-е народ легкой жизни искал, увиливал от работы. Сейчас, в городах во всяком случае, мне кажется, трудятся от души.

— Новое поколение, к счастью, не знает времена, когда главным было не вкалывать. В свое время я думал, что если людям будут больше платить, то они будут лучше работать. А выяснилось, что это какое-то генетическое свойство, которое человека не отпускает. Те, кто вкалывал, те и продолжают вкалывать, а те, кто привык не вкалывать, не вкалывают, несмотря ни на что.

— Для театра слово «вкалывают» подходит вообще?

— Веселый сленг лучше сленга грубого. Театр — компания безумцев: здесь всегда платили плохо, но люди работали. Я думаю, что государство отлично знает, что люди театра, так же, как медики, учителя, работать будут, сколько ни плати. Чуть лучше, чуть хуже, но будут, несмотря ни на что.

— В этом и есть разница между гуманными и негуманными государствами.

— Гуманность государства вырабатывается в течение десятилетий, если не столетий. Люди борются за свои права, и государству, которое отказалось использовать репрессии как рычаг управления народом, приходится уступать. Но то же государство не сделает ни шага гуманного, если не будет требований граждан. Это результат взаимодействий и взаимоборьбы. У нас, к сожалению, этот инструмент совсем не разработан. Вот пример: за последние два года десять работников нашего театра подвергались избиениям в своих домах, квартирах, по дороге к дому. В Европе люди бы давно уже вышли на улицы, ведь кто-то должен обеспечить человеку возможность прийти к себе домой не убитым и не избитым. Но мы на улицы не выходим, потому что бесполезно. Знаем, что услышим: «Скажите спасибо, что хоть не убили». Юмор очень часто заменяет нам поступки.

— Искусственно стимулировать активность бесполезно.

— Думаю, что это трудно. Иногда появляется надежда, как это было в 80-х, замечательном 91-м. Сейчас все об этом забыли, больше вспоминают про неудачи перестройки, а три дня августа 1991 года, когда народ единым порывом защитил брезжущую еще только вдали демократию, эти три августовских дня были звездным часом российской истории. Оказалось, что за века угнетения у людей скопилось довольно много позитивной энергии. В России она обычно не оправдывается, потому что мы не способны осуществить многие из самих собой спровоцированных надежд, а только объясняем потом, почему не получилось.

— В 1991-м вы и начали репетировать «Бесов»...

— На август 1991-го пришелся уже пик репетиций. И события в стране эмоционально, подсознательно помогли нам многое понять в своем спектакле. Мы не знали, что делать: либо сидеть у телевизора и разводить руками, либо идти работать. Мы выбрали работу, и тогда сработали человеческая, актерская природа, возбуждение. Многое, кстати, из того, что получилось в те дни, не получалось больше никогда.

— Почему ваши спектакли не становятся старыми? По свидетельствам очевидцев, на пятнадцатилетии «Братьев и сестер» энергия спектакля была такая же, как на премьере.

— На пятнадцатилетии энергия была большая, чем на премьере. На премьере всегда очень много энергии от волнения первого раза — пенной, поверхностной, не сущностной. С годами смысл подлинной энергии уплотнился. Если спектакль живой, он, как хорошая книга, пропускает через себя все токи жизни. Абрамов в постсоветской России надолго обречен оставаться актуальным. И это не поверхностная злободневность — внутренняя жизнь, смерть, голод, желание любви, вечные вопросы... Когда мы только брались за трилогию, многим безумием казалось 10 часов играть историю про деревню, колхозников. А главное там — библейские мотивы. Независимо от того, знал ли Абрамов, что писал именно об этом, или не знал.

— Писатель, вы хотите сказать, не подозревает о втором плане?

— О втором подозревает, а о третьем и четвертом может не знать. Он, как и я, может долго объяснять, чем занимается. Но о том, что он создает, на самом деле, догадывается не всегда. Когда Абрамов посмотрел наш «Дом», он возмущался: «Что вы сделали? У меня духоподъемное произведение, а у вас такая мрачность. Вы заставляете отчаиваться в жизни, я такого не писал...» Как всякий художник, он не утверждал ничего плохого, только хорошее. Но благодаря чувству правды, которое у настоящего художника сильнее, чем все его рациональные мотивы, он вскрывал трагичность жизни так, как начал ощущать свою жизнь только в самом ее конце.