РЕЗО ГАБРИАДЗЕ: Я СДЕЛАЛ ДЛЯ ВАС КРАСИВОЕ.

РЕЗО ГАБРИАДЗЕ: Я СДЕЛАЛ ДЛЯ ВАС КРАСИВОЕ.

Резо Габриадзе отправился в Америку, где планирует поставить спектакль «Запрещенное Рождество». Идут переговоры о том, чтобы в главной роли выступил суперзвезда Михаил Барышников. А сам Габриадзе — в роли автора пьесы, режиссера и художника.

— Спектакль «Запрещенное Рождество» о моем городе Кутаиси. Когда меня спрашивают, почему все время этот город, я и сам начинаю спрашивать себя об этом. Я люблю мой город и пишу о нем, что я знаю.

— И на какой почве выросли ваши чувства?

— Все мои предки из-под Кутаиси, из деревень Баможда и Гумбрия. Между ними расстояние, как между Новым Арбатом и старым. Иногда в веселом виде можно было так разгуляться, что не понять, в какой деревне ты находишься. Была между ними и маленькая горка, которую местные называли горкой Сатурия. На отцовской стороне уже в начале ноября снег лежит. И люди как будто из сурового края, вроде вашего уральского. Там скалы, и жители как бы сами высечены из камня. Кость у них широкая, ходят медленно. Всем корпусом они неуклюже поворачиваются, как троллейбус. Словом, они на камне жили, из камня строили церкви, строили молча и на века. Мы все принадлежим Гелатскому монастырю. С материнской стороны родственники повеселее, они более артистичные. У них три крестьянские фамилии — Гурешидзе, Брегвадзе, Баланчивадзе. В отличие от отцовской земли, где черные скалы и гранит, здесь земля мягкая и абсолютно белая. Они любят музыку, и вообще люди со слухом и очень пластичные. Один из соседней деревни достиг берегов Америки, где добился больших успехов. Это вам известный Джордж Баланчин.

— Резо Леванович, а думаете вы на каком языке?

— Думаю только на грузинском, потому у меня очень много «грузинизмов» в русской речи. Значит, я думаю, а потом, видимо, перевожу на русский. Между прочим, хорошая тема для серьезного исследования, но только я тут не гожусь. Неплохо было бы, чтобы какой-нибудь двуязычный ученый занялся ритмикой, дыханием слова Маяковского, который, как известно, вырос недалеко от Кутаиси. Я чувствую в его слове грузинское присутствие, и грузину очень легко его читать.

— Может быть, успех фильмов, снятых по вашим сценариям, связан с тем, что вам удалось внести в русский язык всегда симпатичную грузинскую интонацию?

— Я никогда не задумывался, но вряд ли. Сценарий — это прежде всего драматургия. Законы драматургии довольно жестки, очень хорошо известны и не меняются, по-моему, последние пять тысяч лет. Как машина, это только так работает. Может быть, какие-то слова, фразы из этих фильмов застряли в русском языке. Но тут я один на авторство не решаюсь, потому что писали мы с Георгием Данелия и что-то в работе нашей было неуловимое. Но вообще я двуязычный. Мои языки — грузинский и русский. А как, право, иногда думаю я, было бы хорошо, если бы я знал французский, или английский, или турецкий... Или фарси, представляете, если б знать. Можно было бы почитать Омара Хайяма.

— В последнее время жизнь ваша связана с Францией. Вот вы проснулись, а дальше? Как это выглядит?

— Утро у меня начинается в кафе. Это великая культура — французские кафе. Гете, кажется, сказал, что проблемы, которые немцы разбирают, защищая диссертации, французы легко решают утром в кафе. И знаете, как хорошо завтракать там, наслаждаясь, как музыкой, языком, который и является самой великой музыкой. Но, к сожалению, в своем понимании красоты французского я на уровне музыки так и остался, потому что в моем возрасте уже языки не учат. Но обостряются другие чувства, как у глухих зрение. Так вот в связи с этим я стал таким глазастым, что мне очень помогло увидеть даже наш мир оттуда по-другому, увидеть, сколько цветов и оттенков вокруг. Во Франции очень много ощущений, и это дивное ощущение.

— Куклы понятны в любой стране, может быть, это и есть ваш способ общения?

— Во Франции я работал в обычном театре — без кукол. Что-то делал для кино, выступал как литератор, проводил мастер-классы. Если говорить о куклах, я не особенный знаток этого дела. Я вам серьезно говорю. Я смотрю на кукольный театр, как на вынужденную посадку. Никто мне, беспартийному, не дал бы в СССР серьезный театр. А в партию я уже не мог вступить. (К тому времени уже прочел «Архипелаг ГУЛАГ».) Куда деться в СССР 45-летнему беспартийному? Только в кукольный театр.