ГЛАВНОЕ В ЖИЗНИ — ЭТО ОДИНОЧЕСТВО

Небольшое интервью по личным вопросам

Станислав ЛЮБШИН рассказывает

ГЛАВНОЕ В ЖИЗНИ — ЭТО ОДИНОЧЕСТВО

Мы позвонили Станиславу Любшину и предложили: давайте сфотографируем вас на обложку, сделаем большую фотосессию, вместе с женой, в вашем доме... Он поблагодарил за предложение и отказался. «Вы знаете, я так устал. Мне ничего этого не надо...»

— Станислав Андреевич, есть внутреннее ощущение возраста?

— Такого, чтобы я что-то узнал про себя, нет. Ну, мне казалось, лет тридцать восемь, ну, может, сорок пять. Где-то между тридцатью восьмью и сорока пятью.

— А когда играли «Щит и меч»?

— Тогда было ощущение, что лет двадцать семь — двадцать восемь. А на самом деле было тридцать шесть.

— Как артист вы, наверное, не можете быть недовольны судьбой. Но вы еще фильмы ставили. Режиссерская ваша судьба сложилась?

— Знаете, у меня не было такой идеи — стать режиссером. Просто я был поражен, скажем, Шукшиным в свое время. Мне хотелось рассказать про этих людей. Так возникли радиоспектакль «Позови меня в даль светлую» и фильм потом. То же с Чеховым. Я оглушен творчеством этого планетарного писателя. Снял фильм по его повести «Три года». Много лет назад создан еще один сценарий по Чехову, хочется разочек еще. Но сейчас весь вопрос в деньгах.

— А по какому произведению? «Три года» вы сняли, в «Моей жизни» снимались...

— Называть нельзя, я суеверный. Есть у Антона Павловича еще одна этапная вещь, завершающая судьбу человека, прожившего огромную жизнь на земле. Когда-то нам один человек давал деньги, много давал. Но то оператор был занят, то еще что-то. Я еще думал с Евгением Александровичем Евстигнеевым сняться. Все мои любимые, дорогие моему сердцу артисты снялись бы в этом фильме. И вот так... Вроде все готово, и вдруг опять какой-нибудь провал. Но, может быть, с осени начну уже всерьез заниматься этим фильмом. И как режиссер, и сыграю там. Если доживу, конечно.

— Но вы сейчас и сами много снимаетесь, я знаю, князя Волконского играете в многосерийном фильме.

— Да, там много серий уже снято и еще будет продолжаться. Но, понимаете, актеры нашего поколения должны все-таки вступать в дело, когда есть интересная драматургия, есть характер, чтобы не нырять в эти сериалы, которые невозможно смотреть. Ведь чем лучше артисты в них играют, оправдывая эти фальшивые ситуации, тем еще страшнее становится. И артистов жалко, которые искренне оправдывают фальшь. Эти сериалы «под Америку» делаются, но это их стереотипы, у них лучше умеют делать. Не знаю, может, мы уже такие старые и, как принято говорить, отстали от новейших течений...

— Дети по вашим стопам идут? Следите за ними?

— Да, старший сын кинооператор. У него два образования. Окончил Институт электронного машиностроения и ВГИК, операторское отделение. Учился у Паши Лебешева и Вадима Юсова. У него уже есть международные премии, замечательный оператор. Второй сын артист. Играл здесь в театре. В кино снимался. Есть у него хорошая сложная роль в фильме «Белые ночи». Вроде бы и Достоевский — и такая современная история. Сейчас он занимается другим делом, но работу актера тоже не бросает. Надо же как-то существовать, когда вообще мало работы. Это же ужас. Мы как-то с Табаковым снимались в Ленинграде. Лужков нашел деньги для восьми картин. Одну снимали в Минске, чтобы хоть как-то занять работников студии, сохранить специалистов. Другую — на «Ленфильме». Я давно там не был, приехал, был потрясен. В столовой пол вырван, туалеты забиты досками крест-накрест, в павильонах мебелью торгуют.

— А что за картина?

— «Кадриль». Мужской состав — Табаков и я. Женский — Нина Усатова, Валя Теличкина и Люба Полищук. Снимал Витя Титов, который когда-то с Калягиным снял «Здравствуйте, я ваша тетя!» И вот когда мы там оказались, так стало страшно. Раньше там по плану двадцать пять, что ли, было картин. На «Мосфильме» — от семидесяти двух до семидесяти восьми картин в год. А тут четыре картины... одна... Только разве что птицы не летают по коридорам.

— Молодых ребят жалко, которые входят в профессию...

— Ну да, и опытные актеры, которые могут работать, редко привлекаются. И молодежь почти не попадает. В наше время, в 60-е годы, когда было столько фильмов, молодой актер мог сразу попасть, и пошло, пошло, пошло.

— МХАТ для вас — основа?

— Да, играем премьеру, спектакль называется «Немножко нежности». Он еще не очень разыгран, потому что мало было прогонов, доводим на публике. Раньше как делали: прогоны, прогоны и только потом на публике. А сейчас быстро, быстро.

— А как насчет одиночества актера на сцене, одиночества в жизни вне поля игры, одиночества человека?

— Как сказал Антон Павлович, главное в жизни — это одиночество. Почему, скажем, актеры так тяготеют к Чехову? Потому что он одинок как никто. Может, это в природе актера, даже если он преуспевает, играет характерные роли, отрицательных, положительных героев — тем не менее человек по своей природе одинок. Актер тоже. Вот он сыграл какую-то роль. Потом едет домой. Он был каким-то другим человеком. Если ему удалось в тот вечер быть тем человеком, то потом, на пути домой, он расстается с ним. Должен как-то прийти в себя. Этот момент очень болезненно переживаешь. Ты никому не нужен, ты одинок. А если ты на гастролях, с тобой нет близкого человека. Ты приходишь, вроде бы сейчас был какой-то успех, все радовались, и ты радовался, что у тебя получилось хорошо. Потом остаешься один — никому не нужен, никто не знает, о чем ты думаешь, что с тобой.

Только возвращаясь к творчеству Чехова, понимаешь, что даже и Антон Павлович был одиноким человеком. Что он это изложил в своих пьесах, рассказах, повестях, персонажах. Тогда понимаешь, что, может, это даже необходимо человеку — ощущать одиночество и быть одиноким. Может быть, это какое-то особое состояние для творческого человека.

Я представляю, как Чехов на перекладных приезжал из Мелихова. Вечером ждал жену, Книппер-Чехову. Он снимал номер в какой-то гостинице, «Урал», что ли? Она по его часам должна уже прийти, а не приходит. Приходит на два часа позже. От нее пахнет вином. А потом утром он опять, кашляющий, ехал в Мелихово. И это не электричка, не «мерседес» везет его в Мелихово. Снег идет, скользко, лошаденка, человек сидит с кнутом, тоже одинокий. Вот они вдвоем едут, никому не нужные, брошенные на этой земле. Приезжают туда. Там им радуются, ждали, когда Антон приедет. Приехал. Что он привез в своем сердце, в своей памяти после этого вечера, после этой ночи?

В фильме «Моя жизнь» есть хороший кадр, когда он уезжает из этой своей усадьбы и идет крупный снег. Удалось нам снять его, как хотелось. Он на этой тележке тащится куда-то. Жизнь тяжела, она многим представляется глухой и безнадежной...

А знаете, какой интересный у меня случай был в жизни. Я снимался в Баден-Бадене в фильме по Тургеневу «Раух», что в переводе означает «Дым». Вот мы снимаем, рядом этот курорт, рядом казино.

— Рулетенбург Достоевского?

— Да, да, да. Самое интересное, когда мы в этом казино снимали, там стояло кресло, на котором было написано: «Достоевский». И никто в него не садился.

— Знали, что тут же проиграют?

— Да. И вот у нас съемки рядом с этим курортом, где все ходят и пьют минеральную воду. Много народу собиралось, потому что делать нечего. И какой-то стройный, седой, старый человек, очень такой прямой, три дня смотрел на наши съемки. Выделялся из толпы. Вот он как-то ко мне подходит и на ломаном русском языке говорит: «Станислав, я вот тут смотрел, как вы работаете». Я говорю: «Да, работаем...» Он говорит: «Знаете, я очень Чехова люблю». Я говорю: «Я тоже люблю Чехова. А откуда вы Чехова знаете?» Он говорит: «О, я очень хорошо знаю Чехова. Я во время войны был гауляйтером, по-вашему губернатором, в Ялте». И он сохранил музей. Музей Толстого был разрушен, а этот сохранился. И он продукты в семью Чехова привозил.

Почему людей тянет к Антону Павловичу? Потому, наверное, что он так понимает человека, понимает все, что с ним происходит. «Антон, — крикнула сестра. — Подойди к окну! — как Антон Павлович пишет в записных книжках. — Подошел к окну, за окном сидит заяц, о чем-то размышляет».

Заяц сидит и размышляет. Значит, и человек размышляет. Природа человека — все время размышлять.

Игорь ШЕВЕЛЕВ