ПРИЗРАК ВЫСОЦКОГО

25 января ему исполнилось бы 65. На его могиле опять соберутся странные люди со всей страны

ПРИЗРАК ВЫСОЦКОГО

Высоцкому — 65. Странно даже представить его в эти годы. Казалось, он так навсегда и останется сорокадвухлетним, крепко пившим и рано умершим человеком, лежащим с тех пор на Ваганьковском кладбище. Дважды в год он с ужасом вслушивается и всматривается в тех, кто приходит к нему на кладбище. Потешная конская морда на барельефе громко ржет, но из-за общего гама ее никто не слышит.

...Дикое количество бабок с цветами: 25 января и 25 июля они дежурят здесь с раннего утра, от самого метро. Лучше всего идут гвоздички: очень скоро ими будет усыпана вся могила, ночью самые свежие будут кем-то аккуратно собраны и с утра опять пойдут в ход. Зная это, поклонники Высоцкого в первый же день обрывают стебли у цветов под самое основание, чтобы никто не позарился. У нас все превращают в абсурд — даже Высоцкого.

Ходить к Высоцкому — одно из любимых национальных развлечений нашего народа.

Вероятно, что-то подобное творится на могилах Пресли, Леннона, Моррисона... Из-за особенностей национальной любви порой кажется, что на Ваганьковском собираются не столько поклонники Высоцкого, сколько персонажи его песен. Особенно колоритно смотрится парень с громким другом-аккордеоном; говорят, дважды в год он специально приезжает из Сибири сюда, на Ваганьковское. Он стоит обычно перед самым входом и целый день каким-то изощренным, сочно-хриплым шаляпинским басом извергает песни собственного сочинения, очень длинные — под и про Высоцкого. Это вам не московская кухонная рефлексия — это сибирский вариант. Прямой и подражательски честный. «На Высоцкого похоже», — шепчутся кругом люди.

Если «ходить к Высоцкому» — это национальная забава, то петь «под Высоцкого» — это национальная болезнь. Три брата Джигурды, почти весь сонм блатных певцов, половина современного рок-дивизиона и тысячи тысяч безымянных поклонников по всему миру... В любых вариациях, с любой громкостью и степенью таланта, в праздники и будни самоотверженно и упорно они хрипят, хрипят, хрипят — тридцать лет и три года... И хотя сам Высоцкий в жизни разговаривал совершенно обычным голосом, скольким же, однако, этот его «художественный хрип» снес башку. И мне ли их упрекать, читатель, когда я и сам вот так, с детства, лет десять мечтал «посадить» голос, добиваясь полного сходства... Одни не могут остановиться и выходят с ЭТИМ на сцену, другие довольствуются скромными выступлениями на кладбище: в «датские» дни we can see, как говорится, их в совершенно разных частях Ваганькова, вы слышите их. Слева от тебя раздается раскатистое «Прррр-аааа-та-пи ты м-ане баньку па-беламу-у...» — это надрывается высокий бородач а-ля Пугачев с бесцветными глазами. Дальше, перед самой оградкой, шустрый мужичок, похожий даже внешне и повадками на В.С. и успешно это сходство эксплуатирующий: вот он поет «Письмо из сумасшедшего дома», время от времени осовременивая текст собственными вставками и комментариями — про власть, чеченов и Чернобыль... Люди смеются. За памятником — третий, его уверенный бас даже перекрывает соседа... Скоро тебе становится дурно от этого множественного подобострастного хрипа, и ты решаешь немного прогуляться за пределами кладбища.

Для русского человека разговор «про Высоцкого» всегда был поводом высказать свои претензии окружающим, продемонстрировать свою политическую и идеологическую позиции. Высоцкий всегда был для нас поводом для войны — и только во вторую очередь предметом обожания или единения, чем являются для западных поклонников их ушедшие кумиры... До сих пор помню, как двое пьяных работяг, дождавшись, когда лектор в мамином институте скажет: «Наша лекция посвящена Владимиру Высоцкому...», демонстративно встали из первого ряда и вышли, громко бросив: «Его при жизни надо было любить!» Почему-то даже любить Высоцкого можно только на излете, на сломе, на пределе сил... Любовь к В.С. — это всегда апелляция к высшим человеческим ценностям, но в то же время и повод что-то заявить, крикнуть, бросить в сердцах. Воевать, бить морды. Стирать оппонентов в порошок...

«Собирать Высоцкого» — для многих это становится делом жизни. Поэтому на импровизированной площадке, которая раскинулась напротив кладбища и на которой торгуют разной «высоцкой» всячиной, особенно оживленно идет спор между продавцами и покупателями не о цене, а о Знании. Еще в СССР среди почитателей В.С. существовала очень четкая градация: были дилетанты, которые «любили просто так», энтузиасты, скупавшие чуть ли не стаканы с отпечатками пальцев, был, наконец, десяток таинственных людей на весь Союз, которые знали про Высоцкого «все»... Разговоры, которые ведутся здесь, понятны порой только посвященным: «Шел я, брел я — только троечка с минусом, единственная... А как первая война — вообще двойка, но зато в двух вариантах...» Это означает, что запись песни с названием по первой строке — «Шел я, брел я, наступал» — существует только в единственном варианте и качество ее на троечку, поскольку сделана на любительский магнитофон во время последнего концерта Высоцкого... Эти странные люди уже 20 лет собирают все, что В.С. вообще когда-либо сказал, спел или произнес. Они восстановили всю его жизнь по дням, часам и минутам. Одни сидят по архивам, другие приходят сюда, чтобы обменяться записями, новостями и пр. Есть и те, кто просто торгует тем, что было накоплено. Лет шесть назад еще регулярно выходили целые газеты о В.С., поначалу очень интересные, позже поражавшие редкой смесью обожания и какой-то болезненной буквальщины: «...Я тогда работала уборщицей в ресторане. Однажды к нам зашел Высоцкий. Он все время улыбался мне и два раз подмигнул...» — «Спасибо вам, уважаемая Галина Сергеевна, за то, что бережно храните память о великом поэте».

Хоть раз видеться с Высоцким при жизни, говорить с ним, пить, — равносильно пожизненной индульгенции на народное уважение. За это до сих пор уступают место в толпе, наливают, смотрят как на божество. «Друг Высоцкого» — до сих пор одно из самых почитаемых званий в нашей стране. Дают его часто и многим. Поэтому подъезды «друзей» к кладбищу — это отдельное шоу, длящееся целый день 25 января, на это приходят поглазеть даже местные бомжи и попрошайки. Существует уже годами отработанный ритуал: подъезжает машина, «друг» медленно переходит улицу, шествует к ограде, кладет цветы. Стоит молча. Потом, после паузы, его обязательно кто-то окликнет из толпы, бросит что-то вроде: «До чего страну довели!» — если гость важный, влиятельный... Иногда «друг» со значением и как бы одновременно за себя и «за Володю» раздает автографы и идет обратно к машине. А бывает, у самой ограды с вновь прибывшим случаются импровизированные пресс-конференции. «Еще один друг приехал... Еще...» — эти слухи целый день расходятся волнами по кладбищу, и вот народ уже бегает от ограды к входу и обратно.

Во всем этом гаме, спустя двадцать лет, настоящий Высоцкий опять медленно улетучивается, удаляется от нас — мы опять имеем дело с мифом, а не с человеком. Недавно на одной из радиостанций сделали цифровую оркестровую обработку ранних, под гитару, песен Высоцкого. Казалось бы, дело благое, но в результате вышло нечто ужасное, пугающе-форматное, секонд-хенд. И дело даже не столько в музыке. В этих пошлых, предсказуемых переливах, на фоне которых вдруг зазвучал голос Высоцкого, отразилось подспудное, но очень сильное желание очередного, уже современного «авторского сообщества»: уравнять себя и «единственного Володю» в правах, подвести общую нравственную базу. По той же причине множатся мемуары на тему «Я и Высоцкий», начатую еще Мариной Влади. В.С. в воспоминаниях постепенно начинает выглядеть уж совсем неразборчивым в связях и увлечениях, кое-где мелочным, тщеславным, весьма компромиссным с властью... Это отзвуки новейшей моды — показать, что в «человеческом плане» артист был далеко не ангел... Однако делается это все не для того, чтобы самому показаться фигурой, равной Высоцкому, — мемуарщики не настолько глупы и наивны, упаси бог, у них другая задача: если не получается дотянуться до Володи — значит, самого Володю надо несколько приспустить на землю. Приручить, сделать его СВОИМ, ОДНИМ ИЗ НАС, человеком тусовки 60 — 70-х, человеком, что называется, «нашего круга». Причем в яростных попытках этот круг очертить, чтобы не впускать туда чужих, слог претендентов стилистически уже напоминает Хармса: «Я писатель!» — «А по-моему, ты говно, а не писатель».

Условия нынешнего существования Высоцкого в России напоминают советские. Сильной власти нужны сильные символы. Высоцкий умудрился оставить по себе набор мифологем на любой политический вкус, и с очередной канонизацией проблем опять не возникнет, просто в условиях укрепляющейся государственности образ в очередной раз немного подкорректируют. Если еще пять лет назад — благодаря Марине Влади — В.С. рисовался нам в образе эдакого хрипловатого Карлсона, который прилетал откуда-то из Парижа и громко распевал свои песни, то теперь, судя по всему, Высоцкого опять сделают «немного советским». Подтверждают этот новый этап мифологизации два, казалось бы, совершенно разных события: выход в прошлом году его биографии в серии ЖЗЛ и появление комиксов про Высоцкого. Вполне отлаженный механизм увековечения в народном русском сознании, когда человек одновремененно становится лауреатом Госпремии и героем анекдотов, ведь комиксы и есть современная форма анекдотов. Нынешние дети могут уже не знать его песен, но самого персонажа будут — как знают Петьку, Чапаева и Штирлица.

Странно похоже на советские времена обстоит дело и с нынешним набором его песен, которые сейчас крутят по радио. Набор до ужаса напоминает именно тот «малый список» из 15 — 20 песен, официально разрешенных советской властью: «Москва — Одесса», «Жираф», «Гимнастика», реже — «Скалолазка», горный и военный циклы... Что тоже неплохо. Но вот что обидно: огромный массив гражданской, остросоциальной лирики как-то сам собой опять ушел в подполье. Отсутствие большинства его главных и лучших песен в эфире оправдывают тем, что, записанные в домашних условиях, они не отвечают современным требованиям радийного качества. Но дело тут, конечно, в другом: просто «серьезный», «главный» Высоцкий опять становится уделом редких знающих, и эта ситуация тоже сильно напоминает советскую.

Между прочим, в попытках сделать из Высоцкого «государственное достояние» есть своя логика. Я не шучу. Взять вот хотя бы известную его песню «Горизонт». Совсем недавно я вдруг допер — мать честная! — Высоцкий ведь поет в этой песне не о сопротивлении, как принято считать, а о сосуществовании с властью!.. О том, что нельзя исправить систему, не живя в ней. О том, что если хочешь хоть на что-то повлиять, что-то изменить, нужно соглашаться играть по ее правилам, несмотря на явно несправедливые условия: «...Условия пари одобрили не все — и руки разбивали неохотно/ Условье таково: чтоб ехать по шоссе, и только по шоссе — бесповоротно!..» Заметим, это выбор самого известного в СССР 70-х человека. Спустя двадцать лет мы с вами, в сущности, опять ищем ответ на тот же вопрос: чего хотим от этой страны — жить с нею или жить в ней?..

Высоцкий на этот вопрос ответил. Теперь наша очередь.

Андрей АРХАНГЕЛЬСКИЙ