PОССИЙСКАЯ КАРМА

PОССИЙСКАЯ КАРМА

Снизу, из театра «Эрмитаж», доносились мерные ритмы тантрических гимнов. То ли ритмы эти как-то подсознательно совпадали у нас со сменою картин, то ли еще что, но все вместе — картины и музыка — до странности подходило друг другу. Эта странность завораживала. Странно было, потому что картины у Кулинича какие-то исключительно российские. Что называется, без вариантов. Показывал он их довольно быстро, и я поначалу не могла отделаться от ощущения, что где-то уже видела что-то подобное, очень знакомое, да вот никак не вспомню!.. Чем мучиться, проще взять да и спросить у самого художника: «Откуда что взялось?» И Анатолий Васильевич начал рассказывать.

Свои первые художественные «университеты» Кулинич, еще совсем юношей, прошел в Симферополе: «Знаете, почему художнику хорошо в Крыму? Там можно рисовать круглый год!» Время было бедное, из дому поддержки ждать не от кого, Анатолий выпрашивал в разных лавочках и магазинах оберточную бумагу — «а она тогда была разноцветная: желтоватая, розоватая, голубоватая» — и шел в парк, на базар, на вокзал, рисовал лица, позы, типажи... Все потом пригодилось, конечно. В Москве поступил в знаменитое Училище памяти 1905 года. «Выпустился» в 21 год. «Знаете, мне всегда хотелось попасть на океан!» Но не доехал, приятель подбил на Тюмень — там-де стройка века, огромные дела затеваются, такой простор для творчества! Приехали осенью — пальтишки, ботиночки на рыбьем меху... А их из Тюмени в Сургут направили. Там они прямиком к главному архитектору: что у вас тут надо оформить? Приняли энтузиастов охотно, зарплату положили по тем временам немереную — 320 рублей. «Это сейчас там цивилизация, богатейшие места и люди живут по-человечески, лучше, пожалуй, чем в других местах России, — рассказывает Кулинич, — а тогда... Туда все самолетами доставляли: гвозди, кирпич, цемент... Дороги не было, транспорта не было. Так и бегали по пять километров пешком. А ботиночки, помните, на рыбьем меху. Добежишь, бывало, до столовой, ног в буквальном смысле слова не чувствуешь. Столовая огромная, там все питались, там тепло. Возьмешь бутылку водки, выпьешь стакан и сидишь ждешь: вот голова размерзла, вот тепло пошло, вот уже пятку чувствуешь, ага, вот и пальцы зашевелились!.. Спасла меня тогда одна женщина. Она старше меня была, но... одним словом, была у нас любовь. Так она меня заставила кальсоны купить и валенки. Я сначала ни в какую: какие, мол, кальсоны, какие валенки, что я, хрыч старый?! Так потом до самой весны в этих валенках и проходил. Уже таяло все, они мокнут, а я все в них. Галоши тогда не модно было...»

К тому времени жизнь стала понемножку налаживаться. Пошли заказы, под мастерскую выделили, несмотря на вопиющую молодость, часть актового зала местного Союза художников с фанерной перегородочкой-ширмочкой чуть выше человеческого роста. Подружился с преподавателем художественного творчества. Тот вел детские кружки, предложил и для взрослых такие же организовать. Оказалось, от желающих отбою нет. Пригласили третьего преподавателя — прикладника. Из-за него-то все и произошло. Как-то после занятий зашли они с Кулиничем в его мастерскую. Ту, что в актовом зале, через фанерку от месткома, можно сказать. Ну, выпили, как водится. А у мужика не то контузия была, не то просто слаб был на выпивку, словом, говоря по-нынешнему, «крыша поехала»: стал носиться по всему «офису», громить что ни попадя, люстры бить. Его ловят, а он не дается, силы в горячке утроились! Короче, погром, скандал — и обвиняют во всем Кулинича. И грозят немедленно уволить. По статье. Кто не знает: по тем временам запись в трудовой книжке с увольнением по статье — это крест на всю жизнь. А книжку-то, трудовую, он в отдел кадров не отдал! «На руках» она у него! То есть «на руках» вся его дальнейшая судьба.

Так Кулинич снова оказался в Москве. «Но теперь уже я знал, что буду делать, знал, что хочу сказать. Я повидал много людей, много жизни и хотел выразить то, что складывалось в моей голове». Он работал по принципу: «Написал полотно, отнес — пиши следующее». Очень много выставлялся. Публиковал иллюстрации. В Союз художников вступил с третьей попытки, имея 60 (!) выставок за плечами, — видно, слишком много работал, вовремя не успел обзавестись нужными связями.

А зачем, спрашиваю, ему вообще понадобилось вступать в Союз? Туда стремились, чтобы «пробить» выставку, заказ, квартиру... А если все это и так есть? «Очень просто, — говорит. — Я все свои картины привожу из поездок. Уезжаю на Байкал, например, или Вологодчину, хожу, брожу, забираюсь в самую глухомань. А как при советской власти назывался человек, который просто ходит по стране и ни перед кем за это не отчитывается? Тунеядец. А-а, ты художник? А где бумажка, что ты художник? Нет? Значит, бич. Первые бичи, кстати, появились на Тюменском Севере. Я там в это время был».

И Анатолий Васильевич рассказывает мне удивительную историю про то, как путешествовал по Оби, как познакомился с местными бичами, попал в один из береговых поселков (из тех, которые потом и сложились в столицу нефтяного края — Сургут), где вдоль берега медленно-медленно тянулись баржи, доставляя жителям товары. И надо ж было такому случиться, что одна баржа, груженная венгерским вермутом, врезалась в берег... Товар, естественно, списали, и весь поселок, включая собак, дружно бросил работать и на две недели просто переселился на берег, чтоб недалеко было ходить за дармовым изысканным напитком.

В путешествиях по Русскому Северу родились серии «История Спасо-Каменного монастыря», «История Кирилло-Белозерского государева монастыря», которые потом вылились в хроники. Кирилло-Белозерским увлекся особо, да и неудивительно: здесь, еще до Ивана Грозного, родилось философско-религиозное движение нестяжателей...

— А мне внутренне это было близко и понравилось. Здесь Иван Грозный прятался от татар, сюда же потом ссылал неугодных, здесь работал Дионисий.

...Я вспомнила, где это видела, такое знакомое: эти удлиненные шеи, эти непропорционально изящные, тщательно выписанные ручки и ножки, просветленные неулыбчивые лики... и лица странные, кривые, страшные, и птиц, и зверей, и чудовищ, — да на иконах!

Вышли на лоджию. Тантристы в «Эрмитаже», видимо, приближались к экстазу. Сбоку на прилегающей стене, где-то на уровне шестого этажа, застряла люлька с рабочими. Люлька раскачивалась и перекашивалась, рабочие выписывали немыслимые акробатические номера, отчаянно пытаясь зацепиться за какой-нибудь балкон. Снизу за ними наблюдала небольшая группка людей. Похоже, бились об заклад: кто первый сверзится....

...На прощанье Анатолий Васильевич показал мне новую работу. Совсем другую: на темном фоне холста крупно, в половину живописного поля, троится холодное зеленоватое пламя свечи. А внутри этого пламени все та же вечная, кривоватая наша избушка.

Без окон. А прежде одно-два светились...

Марина СЕРГИЕНКО

На фотографиях:

• С ЖЕНОЙ, ХУДОЖНИЦЕЙ ЕЛЕНОЙ БОРЗЫХ
• В материале использованы фотографии: Льва ШЕРСТЕННИКОВА