В последнее время я не люблю книжные магазины. Как человека пишущего они меня раздражают обилием литературы, лежащей на полках мертвым грузом без надежды и сожаления, sans espoir et sans regret; мелькает неизбежное «скоро вот и я».
БЕЗ МЕНЯ
Современный книжный магазин похож на братскую могилу, где издаться — значит не родиться, а как раз умереть: добавить свое имя к сонму прочих, мало кому нужных. Есть модные покойники, и памятники у них глянцевые, в твердых обложках; есть менее модные, памятники мягкие, рассыпающиеся на страницы от прикосновения. Самый мертвый магазин сегодня — книжный: продовольственный, где торгуют убитыми свиньями и коровами, гораздо живее. Там продукт чувствует себя нужным, куда более прекрасным, чем он был при жизни.
Ну, а как человека читающего меня удручает тот факт, что невостребованность наша взаимна — всем этим книжкам я, живой читатель тридцати четырех лет от роду, тоже не очень-то нужен. Они рассчитаны на читателей таких же схематичных, как их герои: на домохозяек (жена «нового русского» читает, только пока массажист втирает в нее крем); на убийц (читает между выстрелами, на чердаке, при зажигалке); на студенческую молодежь (над всем издевается, не хочет напрягаться, разговаривает на жаргоне, пьет только пиво). Этих людей никто и никогда не видел, их выдумали. Поэтому в качестве адресатов литературы они так же несостоятельны, как и в качестве героев.
На этом фоне неким оазисом глядится екатеринбургская книжка Анны Матвеевой «Па-де-труа» («У-фактория», 2001). Мне приходилось уже хвалить в сетевом «Русском журнале» главную повесть этой книжки — «Перевал Дятлова». Сочинение очень страшное, ночи три я после него не спал. Ужас — в документальности: Матвеева взяла реальную историю, в которой до сих пор никто толком не разобрался, хотя написано о ней бесконечно много, есть целое направление в уфологии — история дятловской девятки... Девять студентов ушли в лыжный поход и не вернулись. Нашли их через месяц, на склоне мрачной горы, именуемой у манси «Скала мертвецов». Что случилось — понять невозможно: палатка разрезана изнутри (видимо, что-то заставило их выбежать наружу стремительно — вход был завален рюкзаками, не было времени разбирать). У некоторых — смертельные травмы, у других — ни царапины. Что там произошло: лавина? ссора? нашествие инопланетян? Вся Сибирь, весь Урал гадают. Перевал, где это случилось, назвали в честь лидера группы — Дятлова. Матвеева раскопала детали столь жуткие, что никакому Трумэну Капоте с его In Cold Blood не снилось. А повесть ее выдержана именно в стилистике документального романа, очень близкой к Капоте. Естественно, меня тут раздражают кое-какие рудименты дамской прозы, которую Матвеева иногда пишет в остальное время; но потом почему-то раздражать перестают. Видимо, мне нравится, как обычный человек, мой современник, литератор со своими слабостями и любовными проблемами, переживает чужую таинственную смерть, переживает ее в буквальном смысле — впускает в свою жизнь, непрестанно обдумывает, примеряет чужую судьбу на себя... Этого-то внимания к другому мне давно не хватает в русской прозе; видимо, сегодня другой, чтобы привлечь к себе внимание, обязан погибнуть уж очень загадочно. Но хоть такой ценой — Матвеева вырывается из рамок современной прозы и пишет вещь, которая при правильной раскрутке стала бы национальным бестселлером номер один. Надеюсь, что станет.
В последнее время все поголовно признаются в том, что документальное (особенно биографическое) читают охотнее художественного. Это справедливо — потому и документальная повесть Матвеевой читается лучше ее же беллетристики: жизнь выдумывает лучше нас, и подражать ей — значит мыслить нелинейно. Вот почему едва ли не самым увлекательным чтением последнего месяца была для меня биография Василия Розанова, изданная в серии «Жизнь замечательных людей» (М.: «Молодая гвардия», 2001). Эту книгу написал Александр Николюкин — главный отечественный специалист по Розанову, не считая Галковского, но Галковский же не стал бы писать книгу для ЖЗЛ... Книга получилась вполне в жэзээловском духе, с неизбежными упрощениями и неизбежной идеализацией героя (хотя вот сумел же Зверев в той же серии написать о Набокове — с отвращением; отчасти это, конечно, прием, позволяющий стереть с Набокова академический лоск). При всем при том книга Николюкина превосходна. О Серебряном веке, времени пошлейшем, трудно написать без пошлости, но он умудрился. И главное — это человечная книга. Розанова надо любить, тогда автоматически все ему прощаешь; Синявский замечательно это продемонстрировал в своей (эталонной, на мой вкус) книге про «Опавшие листья». Николюкин любит по-настоящему. Интересна его подспудная полемика с некоторыми тезисами Синявского — и почти со всеми розановскими недоброжелателями: защищает он его рыцарственно. В общем, первая у нас и вполне достойная биография лучшего публициста десятых годов (надо бы, конечно, сказать — «лучшего философа», но лучших философов не бывает, а звание публициста, по мне, даже почетнее).
Есть еще сейчас такая литература, относительно которой не поймешь — детская она или взрослая; вот тут, на пограничье жанров (все хорошее сейчас вообще возможно только на пограничье), иногда получается интересная вещь. Был замечательный прозаик Константин Сергиенко, чей «Кеес Адмирал Тюльпанов», до дыр зачитанный в детстве, мне и сейчас кажется немногим хуже «Уленшпигеля». Написать хорошую авантюрную историческую повесть — великое дело. Лариса Шкатула, конечно, не имела в виду писать детскую книгу — она писала квазиисторическую, и тоже с мистическими мотивами, взрослую повесть «Дар юной княжны» (М.: «Эксмо», 2001). Но что во взрослой литературе ужасная пошлость и натяжка, то в детской норма и даже плюс. Это такая Чарская нового образца. Но я-то всегда был сторонником того, чтобы дети читали Чарскую: они от этого добреют. Что есть большее благо для читателя — Пригов или Асадов? Боюсь, что ни то ни другое, но если уж выбирать — в разведку я бы скорее пошел с читателем Асадова (а вот в постель охотнее лег бы с читательницей Пригова. Ладно, пусть расцветают все цветы). В повести Шкатулы — и юная княжна, белокурый ангел, и роковая любовь, и мистический дар предвидения — и все это вписано в совершенно картонные декорации Гражданской войны — но, странное дело, захватывает. Увлекательно еще и потому, что глотается без всякого усилия. Автор оперирует чистыми штампами, а сюжет все-таки держит, и, честно сказать, я с нетерпением буду ждать обещанного продолжения. Купил для дочери, ей скоро двенадцать.
А напоследок — о главном книжном впечатлении последней недели. Сборничек Анны Фишелевой «Города, дороги». Это вторая ее книга — и последняя, посмертная. Первая называлась «Дожди, деревья». Обе издало «Фолио», у обеих тираж по 500 экземпляров и объем по 80 страниц. Фишелева начала писать стихи, когда ей было 54 года, и писала их до самой своей смерти в 2001 году в возрасте 78 лет. Она уехала в Израиль и вернулась. Ее мало кто знал как поэта, она жила уединенно. У лирического героя свой возраст. Героине Фишелевой лет сорок. Это женщина пожившая, натерпевшаяся, навидавшаяся, она говорит скупо, но за скупостью этой — клокотание, ярость, страсть, что хотите. Не люблю надрыва, особенно в женской лирике. Люблю короткие стихи, короткие строчки, бесстрашие и бесстыдство: «Любая точка на земле мне ненавистна». Так писала старая Баркова, сталинская узница. Так писала поздняя Шкапская, прежде чем исписаться и замолчать. «Какой остался уголок, какая Мекка? Какой еще платить налог на человека?» Все писавшие о Фишелевой цитируют ее действительно гениальное стихотворение: «Не бойся, Бог! Тебя я не покину в твоей холодной яме голубой». Но я с первого чтения лучше всего запомнил другое: «Удаляйся, земля-громадина, по своей лети траектории, — и затянется эта впадина в географии и истории». Чтобы в такие годы и в таком возрасте так говорить, так чувствовать, так видеть и ненавидеть, нужен поистине редкий дар; а еще в Фишелевой много достоинства, что по нынешним временам большая редкость. Вот эта книга для меня — попадание прицельное. Но, судя по тиражу, нас таких мало.
Дмитрий БЫКОВ
На фотографиях:
- О СЕРЕБРЯНОМ ВЕКЕ, ВРЕМЕНИ ПОШЛЕЙШЕМ, ТРУДНО НАПИСАТЬ БЕЗ ПОШЛОСТИ, НО ОН УМУДРИЛСЯ. И ГЛАВНОЕ — ЭТО ЧЕЛОВЕЧНАЯ КНИГА. РОЗАНОВА НАДО ЛЮБИТЬ, ТОГДА АВТОМАТИЧЕСКИ ВСЕ ЕМУ ПРОЩАЕШЬ
- МАТВЕЕВА ВЫРЫВАЕТСЯ ИЗ РАМОК СОВРЕМЕННОЙ ПРОЗЫ И ПИШЕТ ВЕЩЬ, КОТОРАЯ ПРИ ПРАВИЛЬНОЙ РАСКРУТКЕ СТАЛА БЫ НАЦИОНАЛЬНЫМ БЕСТСЕЛЛЕРОМ НОМЕР ОДИН
- И ЮНАЯ КНЯЖНА, БЕЛОКУРЫЙ АНГЕЛ, И РОКОВАЯ ЛЮБОВЬ, И МИСТИЧЕСКИЙ ДАР ПРЕДВИДЕНИЯ — И ВСЕ ЭТО ВПИСАНО В СОВЕРШЕННО КАРТОННЫЕ ДЕКОРАЦИИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ — НО, СТРАННОЕ ДЕЛО, ЗАХВАТЫВАЕТ
- ФИШЕЛЕВА НАЧАЛА ПИСАТЬ, КОГДА ЕЙ БЫЛО 54 ГОДА, И ПИСАЛА ДО САМОЙ СВОЕЙ СМЕРТИ В 2001 ГОДУ В ВОЗРАСТЕ 78 ЛЕТ. ОНА УЕХАЛА В ИЗРАИЛЬ И ВЕРНУЛАСЬ. ЕЕ МАЛО КТО ЗНАЛ, ОНА ЖИЛА УЕДИНЕННО