ПРОЛЕТАРСКИЙ ГРАФ ПЕТЕР ЭСТЕРХАЗИ

ПРОЛЕТАРСКИЙ ГРАФ ПЕТЕР ЭСТЕРХАЗИ

Важный гость и сопровождающие его лица сильно задерживались. Обозреватель Евг. Попов и фотограф Л.Н. Шерстенников сидели на кухне в квартире обозревателя, развлекаясь байками о бывшем СССР и его окрестностях, в которые входила и Венгерская Народная Республика. Раздался звонок в дверь. Вошел важный гость, и между коллегами тут же возник спор на ломаном английском, кто из них хуже «спикает». Писатель Эстерхази, несмотря на сплоченность социалистического лагеря, так и не научился говорить по-русски, а писатель Попов — ни бум-бум по-венгерски...

Евгений ПОПОВ : — You are welcome, Peter! Nice to meet you again. Sorry, I'm old Russian and my English is so bad...

Петер ЭСТЕРХАЗИ: — Nice to meet you, Jenya! Don't mention it. My English is bad too, because I'm old Magyar.

E. П.: — Oh, it's impossible. I speak English worse!

П. Э.: — Вut why?

(— Добро пожаловать, Петер. Рад снова видеть тебя. Прости, я старый русский, и мой английский настолько плох...

— Рад видеть тебя, Женя. Не волнуйся, мой английский тоже плох, потому что я старый венгр.

— О, это невозможно! Я говорю по-английски значительно хуже!

— Но почему? — Топорный перевод Евг. Попова.)

Тут писателям на подмогу пришел известный переводчик Вячеслав Середа, и дальнейший разговор мастеров слова плавно потек при его лингвистической поддержке.

Е. П.: — Потому, Петер, мой инглиш похуже твоего, что у нас советская власть была семьдесят лет, а у вас всего сорок... Но давай приступим к делу. Только не жди от меня никаких важных писательских вопросов.

П. Э.: — А ты не жди от меня никаких писательских важных ответов.

Е. П.: — Голос с русско-советского берега: в прежние времена Венгрия для нас была Западом, и не только географически. Для нас по западности на первом месте стояла Югославия, откуда слинял в Италию из турпоездки покойный критик Аркадий Беленков, на втором — Венгрия, на третьем — ГДР... Но все-таки мы были одним соцлагерем, и вашего генсека Яноша Кадара, когда он в Крыму на отдыхе целовался с нашим генсеком Леонидом Брежневым, советский народ узнавал в лицо — во всяком случае не мог спутать с Цеденбалом. Я сейчас, перед нашей встречей, спрашивал на улице так называемых простых русских людей, что они знают о Венгрии. И в ответ услышал: ни-че-го. Про Венгрию мы забыли... Хотя старые русские вроде меня прекрасно помнят профсоюзные путевки на озеро Балатон, автобус «Икарус», колбасу «салями», которую выдавали в продуктовом заказе по случаю праздника, певца Яноша Коша с его песенкой «Вокзал уже пустой, никто уже не ждет поезда...» Забыли... А что Венгрия думает о России?

П. Э.: — Женя, прости, но и мы тоже не очень-то думаем о вас. И это означает, что Советский Союз не был для Венгрии сверхдержавой, которую следует бояться. Не были вы для нас «империей зла».

Е. П.: — Но ведь был 1956 год, когда на помощь вашим коммунистам пришли наши зеленые танки с красными звездами...

П. Э.: — Пятьдесят шестой год — всего лишь метафора всех этих сорока лет. Концентрация всего нездорового, что было в наших отношениях.

Е. П.: — Судя по твоей книге, которую я прочел от корки до корки, твое мнение о родной стране... как бы это покорректнее выразиться... Ну, скажем, весьма эксцентричное...

П. Э.: — Отчий дом у нас есть, но хорошего в этом доме мало. Мне Венгрия представляется маленькой провинциальной страной.

Е. П.: — Надо же! Многие у нас точно такого же мнения о России, хотя она совсем не маленькая...

П. Э.: — Не только в России и Венгрии — во всей Центральной и Восточной Европе не было после войны, а в особенности в последние десять лет, серьезных размышлений о том, что такое свобода, чем за нее надо платить. И для нас, которые из «восточного блока», последствия такого недумания более тяжелые, чем, например, для французов. Там тоже мало размышляли о свободе, но у них имелся некий традиционный работающий механизм. Он их защищал и от «левых» и от «правых»... У нас таких механизмов не было. Поэтому в Венгрии много сегодня разговоров о вещах, о которых вообще не стоит говорить, и мало разговоров о самом необходимом. Это и есть следствие жизни в соцлагере. Венгры за «советское время» отвыкли от общественного разговора, не сумели прояснить, например, ту роль, которую мы играли во Второй мировой войне. Осталось только ощущение какой-то исторической обиды.

Е. П.: — Слушай, то же самое и у нас! Ты знаешь, когда в Римской империи было отменено рабство, «новые римские», то есть получившие волю рабы, не знали, что им делать. Они приходили к стенам городов и ждали бесплатной похлебки... Похлебка эта называлась «пенсия»... Но, может, мы ничего другого не заслужили? И разве нет у вас оснований для нытья? После Первой мировой войны — Трианонский мирный договор, в результате которого вы лишаетесь Трансильвании, Хорватии, Словакии, Закарпатской Украины, и ваш адмирал Хорти становится диктатором сухопутной страны, после Второй мировой — родная советская власть...

П. Э.: — Трианон, конечно, колоссальная трагедия, но это свершившийся исторический факт, к которому следовало бы выработать нормальное отношение, ибо больше с таким фактом делать нечего. А если мы хотим что-то делать, мы должны сказать — что именно. К примеру, нам хочется получить обратно Трансильванию, то есть часть нынешней Румынии. Но тогда это повлечет за собой определенные последствия. И я не думаю, что в Венгрии нашлись бы люди, за исключением крайне правых, которые к этому стремились бы... И вообще, если мы идем к единой Европе, нам нужно думать о том, что означает понятие «страна».

Что такое страна? Семья, где есть папаша и где скрывают, что маменька глухо спивается в кладовке? В такой стране мы жили сорок лет. Не секрет, что люди не могут найти места в новой стране.

Е. П.: — То же самое и у нас. Я не имею в виду больных, стариков, многодетные семьи, но в остальном — только ленивый не может заработать себе на кусок хлеба...

П. Э. (недоверчиво): — Писатель тоже может зарабатывать?

Е. П. (приосанившись): — А не надо целиться на громадные деньги, себе дороже обойдется. У меня, к примеру, старые «Жигули», и я не буду ездить на иномарке!

П. Э.: — Потому что ты патриот?

Е. П.: — Нет, потому что, во-первых, иномарка для меня слишком дорого стоит, а во-вторых — потому что через месяц ее угонят.

П. Э.: — А у нас и «Жигули» крадут. Может быть, чтобы привезти в Россию и по дешевке продать тебе?

Е. П.: — Возить краденые «Жигули» из Венгрии экономически нецелесообразно. А что касается нашего с тобой рода занятий, то ненормальным как раз было, когда в Союзе советских писателей числились 10 000 членов и каждый член требовал пайку за то, что он советский писатель, а не диссидент.

П. Э.: — Если писатель внушил себе, что он самый главный человек, ему, наверное, труднее всех жить в новой ситуации.

Е. П.: — Даниил Хармс еще в 20-е годы сочинил такой диалог:

«ПИСАТЕЛЬ: — Я писатель.
РАБОЧИЙ: — А по-моему, ты говно...»

Ладно, бог с ним, с писательством... Поговорим о национальной гордости. Вот, допустим, существует Центральная Европа, а в ней — разнообразные славяне, немцы, латиняне в виде румын. И особняком стоит Венгрия с ее финноугорским языком, который хрен поймешь, а тем более изучишь. Каково живется европейцу с такой, как бы это точнее сказать... языковой странностью?

П. Э.: — Да, венгерский язык отдаляет нас от Европы и провоцирует в нас сознание, что мы чужие. Но с Европой нас связывает естественное тождество культур. И потом, важно наше желание, стремление быть в Европе. Это был крик, вопль в конце восьмидесятых: «Слушайте все! Между Советским Союзом и Западом есть еще мы! Мы здесь!» Хорошо, что существует разный исторический опыт. В Восточной Европе мысль всегда переполнена историей, в Западной история так плотно не занимает умы. Ваш исторический опыт — опять же отдельная тема...

Е. П.: — Да, мы до сих пор не можем решить, где нам хочется жить — в Европе или в Азии. Кстати, вы там у себя ощущаете родство с финноугорским населением России — удмуртами, мордвой, марийцами, коми? Финны, например, очень этим интересуются.

П. Э.: — Боюсь, у нас этот интерес скорее формальный. Существуют, особенно в лагере правых, такие представления, что это как бы недостаточно знатные родственники.

Е. П.: — Я, пожалуй, об этом писать не буду, чтоб удмуртов с мордвой не обидеть...

П. Э.: — Почему нет? Я считаю такие представления идиотскими...

Е. П.: — Мне, Петер, близка твоя мысль о том, что вся Европа после войны глупела безостановочно — от Лиссабона до Стокгольма, от Бухареста до Лондона. Я родился сразу после войны и по себе замечаю, что за последние пятьдесят пять лет сильно поглупел...

П. Э. (смеется): — Глупость — это общий знаменатель, который связывает разные части Европы.

Е. П.: — А самоубийство — глупость или знак беды? Где-то я вычитал, что в социалистической Венгрии был ненормально высокий процент самоубийств... А что сейчас?

П. Э.: — Нашу диктатуру называли мягкой, а Венгрию — самым веселым бараком в соцлагере. При такой диктатуре можно было размышлять и делать убийственные выводы. Жизнь была стабильна, скучна, провинциальна, предсказуема на годы вперед, и венгру, особенно молодому и горячему, вдруг приходила в голову дикая мысль: ну хорошо, они мне позволяют существовать, а что дальше? и что это за жизнь? и зачем все это? Сейчас люди борются за существование, отчего, как ни странно, количество самоубийц у нас уменьшилось. Мы... Прости, но я всегда чувствую себя неловко, когда приходится говорить «мы» — то есть отвечать за других...

Е. П.: — И я слово «мы» ненавижу. Вот говорят «типичный русский». Это кто такой? Брежнев? Солженицын?

П. Э.: — Или Женя Попов?

Е. П.: — Женя Попов, тебя поджидая, со скуки листал книгу «Сто великих авантюристов и мошенников всех времен и народов». Не сочти за великодержавный шовинизм, но я с гордостью обнаружил более десятка имен соотечественников, начиная с разбойника Ваньки-Каина и заканчивая Сергеем Мавроди, а венгр в этой книжке всего один... Зато у вас есть Рубик, который изобрел свой кубик, сведя с ума весь мир.

П. Э.: — У венгров вообще сильны математические традиции. Когда в Америке работали над атомной бомбой, то, как у нас шутят, рабочим языком был венгерский...

Е. П.: — Петер, твои люди уже делают мне свирепые знаки, означающие, что вы опаздываете на следующую встречу. Поэтому я задам тебе самый каверзный вопрос, тоже о традициях, но касающийся тебя лично, твоего самосознания в новой ситуации. Вот я по фамилии Попов, и я всегда подозревал, что кто-то из моих предков был поп. А у тебя дворянская фамилия, причем чуть ли не самая громкая в Венгрии. В России сейчас многие вдруг вспомнили о своем дворянстве, но похвалиться, кроме предков, этим «новым русским дворянам» нечем. А ты кровь предков ощущаешь в своих жилах?

П. Э.: — Я сегодня был в Библиотеке иностранной литературы. Там большая коллекция редких книг из библиотеки князей Эстерхази. Есть бесценные раритеты — XV, XVI, XVII века. После войны их не успели вывезти на Запад, и они попали к вам в качестве трофеев.

Е. П.: — Об этом знали в Венгрии?

П. Э.: — Что ты! Не было никакой надежды, что библиотека вообще сохранилась под бомбами. Она была уже упакована в ящики, когда пришли русские войска. Ну, что оставалось делать освободителям: погрузили они эти ящики на поезд — и увезли.

Е. П.: — Что-то мне это напоминает... А-а, историю с «золотом Трои», коллекцией Шлимана. Сорок лет на все запросы наши отвечали: «Ничего не знаем», пока не наступила перестройка... Ты, кстати, с Путиным из-за этих книжек судиться не собираешься?

П. Э.: — Я ж тебе венгерским языком говорю: это книги князей Эстерхази. Это не моя ветвь! Я из пролетарской графской ветви Эстерхази!

Дело в том, что князь — более высокий титул, чем граф. Хотя и наша графская ветвь была очень богатая. Понимаешь, в середине XVII века были два брата Эстерхази. Один из них получил титул князя, другой — графа...

Е. П.: — От кого получил?

П. Э. (задумался): — Хороший вопрос... От Леопольда Габсбурга, от императора. Там, в империи, была довольно сложная система титулов. Была, например, разница между просто княжеским и наследуемым княжеским титулом. Но, если честно, меня эти детали мало интересуют...

Е. П.: — Чем князь лучше графа, хорошо, наверное, на зоне обсуждать... А правда, что твоя бабушка отправилась в ссылку на такси, когда вас всех депортировали в 1951-м? У нас бы она прокатилась в «столыпинском» до Сибири.

П. Э.: — Вообще-то административная ссылка у нас была по советскому образцу. Бабушка поехала на такси, потому что ехать было недалеко.

Е. П.: — Вот я и говорю: у Венгрии проблема в том, что она маленькая, а у России — в том, что большая. А у тебя были при венгерской советской власти проблемы с твоим титулом?

ГОЛОСА: — Петер, нам пора!

П. Э. (поднимаясь): — Прости, но мне действительно пора... (Скороговоркой.) У меня проблем не было, но у родителей жизнь пошла наперекосяк, отец занимался всякими техническими переводами... Книга «Картошка в Венгрии»...

ГОЛОСА: — Ребята, ну сколько можно?!

Е. П.: — «Картошка в Венгрии» — производственный роман?

П. Э.: — Да нет, практическое пособие...

ГОЛОСА: — Ну Петер, Женя!

Е. П. (тоже скороговоркой): — У нас это называлось «негритянская работа»... Не будем заканчивать на грустной ноте. Советскую коммуналку, где ссали в чужой суп и дрались сковородками, расселили, мы все получили отдельные квартиры — кто получше, кто похуже. Жизнь в коммуналке, как выяснилось, ад, но в отдельной квартире как-то пустовато. Зато можно в гости друг к другу ходить. BYE-BYE, PETER!

П. Э. (стоя на пороге): — Слушай, я тоже хочу спросить, хоть раз в жизни тебе удалось кубик Рубика собрать?

Е. П.: — Нет.

П. Э.: — И мне не удалось.

Оба хором: — Вот тебе и кубик-рубик...

Евгений ПОПОВ