«Хорошо, — говорят мне, — Астафьев... классик живой... О'кей! И кто же в координатах классика существует сегодня? Его языком пользуется кто? Вот ты пользуешься? Да признайтесь же, наконец, сами себе, если не принародно: проехали! Другие на дворе песни — ну что делать? Пелевина с Сорокиным молодняк уже не просекает, а вы все взываете к мудрецам, к совести нации...»
Промороженным вечером в астафьевской квартире говорим о тех самых «немодных», старых, вечных координатах — о смерти и жизни. Кто только ни рвался к нему за этими разговорами сюда, в Академгородок и Овсянку, — и Горбачев, и Ельцин, и Лебедь, и сидевший тогда на алюминиевом олимпе (а сейчас в тюремной камере) Быков, и великие актеры, и академики, и несчастные калеки... Полномочный представитель Путина в Сибири только что не без труда, говорят, преодолел врачебные кордоны — ради пятнадцатиминутной встречи в больничной палате.
Больница — вот она, заснеженное поле перейти. Хворающий Астафьев на пару часов отпросился домой — душ принять, передать мне только-только законченный рассказ, который хотел напечатать непременно в «Огоньке». Я читаю по-астафьевски печальную, но и светлую по-астафьевски рукопись, которой еще никто не читал, Марья Семеновна, супруга Виктора Петровича, кормит нас блинами, и уже почти в ночь провожаю его обратно в больницу. Метров двести. Медленно-медленно, шажок за шажком. Темень, сугробы, ветер жуткий, ноздри, забитые снегом, у которого почему-то аромат земляники...
Золик МИЛЬМАН, собкор «Огонька»
Красноярск
|
