Коротко

Новости

Подробно

РАСПУТИН И «ЕГО ДУРЫ»

ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ ГЕНЕРАЛЬША

Журнал "Огонёк" от , стр. 21
Отрывки из книги Эдварда Радзинского
«РАСПУТИН: жизнь и смерть»

РАСПУТИН И «ЕГО ДУРЫ»


ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ ГЕНЕРАЛЬША

...Его успех в Петербурге был стремительным, со времени своего появления в городе он многое успел. Его почитательница Е. Казакова показала в Чрезвычайной комиссии, что «видела много важных барынь... которые за ним ухаживали, считали его великим праведником, стригли у него ногти и... зашивали их себе на память».

Одной из таких «важных барынь» была петербургская «светская львица», хозяйка модного салона Ольга Лохтина. Ей тогда было уже за сорок, но была она еще очень хороша. В то время она заболела, и лечить ее пригласили Распутина. Так они встретились — всего через два дня после его свидания с Царской Семьей.

На допросе Лохтина показала: «Распутина я увидела первый раз 3 ноября 1905 г. К тому времени я разочаровалась в светской жизни, у меня произошел духовный переворот, к тому же я сильно болела неврастенией кишок, приковавшей меня к постели. Я могла передвигаться только придерживаясь рукой за стену... Священник отец Медведь (один из верных тогда почитателей «старца». — Э. Р.) пожалел меня и свел с Распутиным... С момента появления в доме отца Григория я сразу почувствовала себя здоровой и с тех пор освободилась от своего недуга...»

На квартиру к исцеленной и решил перебраться «отец Григорий». Так теперь называет его Лохтина и так будут называть его почитательницы...

Распутин точно выбрал дом — удобный плацдарм, чтобы попасть в Царскую Семью. Муж Ольги Лохтиной — инженер и действительный статский советник (что по табели о рангах соответствует чину генерала, поэтому Лохтину часто называли — и мы будем называть — генеральшей), заведовал дорогами в Царском Селе. Там проводит большую часть времени затворившаяся в «уютных комнатах» Александровского дворца Царская Семья. Болезнь наследника, сделанная государственной тайной, заставляет их жить полузатворниками, оберегая этот секрет.

Проживая в семье Лохтиных, Распутин был теперь в курсе всех слухов из дворца.

Пройдет несколько лет, и фотографии Лохтиной будут печатать крупнейшие российские газеты. Журналисты будут гадать, что произошло с этой очаровательной женщиной, как петербургская красавица превратилась в странную юродивую, разгуливающую в фантастическом одеянии по улицам столицы...

Мужик потряс ее сразу. «Он очень интересно рассказывал о своей страннической жизни, а в разговоре подсказывал грехи слушателей и заставлял говорить их совесть», — показала на допросе Лохтина.

Он открыл ей мир Любви и Свободы, где не было быта и денег — только жизнь духа. Всего через несколько дней после знакомства с «отцом Григорием» петербургская барыня отправляется с ним в Покровское. Муж с радостью отпускает ее, чтобы она могла окончательно излечиться у удивительного целителя. Ему и в голову не приходит подозревать влечение красавицы жены к корявому мужику.

«По его приглашению я отправилась к нему в гости в Покровское, где я пробыла с 15 ноября по 8 декабря 1905 года... Ехать с Распутиным большое удовольствие, ибо он давал жизнь духу... Дорогою он предсказал забастовку и все говорил: «Только бы доехать». Как только доехали, она началась». Впрочем, забастовку в те дни предсказать было нетрудно — ими была охвачена вся страна. Но генеральша так жаждала чудес!..

И в Покровском «жизнь духа» продолжалась. Лохтина увидела смиренную крестьянскую семью: «Уклад его жизни мне очень понравился. Жена, встретив мужа... упала ему в ноги... Смирение его жены меня удивляло. Когда я бываю права, я никому не сделаю уступки. И вот как-то жена Распутина в споре с мужем уступила ему, хотя было ясно — права она, а не он. На высказанное мной... удивление, Распутина сказала: «Мужу и жене надо жить одним сердцем — где ты уступи, где тебе уступят»... Спали мы где придется, очень часто в одной комнате, но спали очень мало, слушая духовные беседы отца Григория, который как бы приучал нас к ночному бодрствованию. Утром, если я вставала рано, то молилась с отцом Григорием... Молитва с ним отрывала от земли... Дома проводили время в пении церковных псалмов и песнопений...»

Но у следователей были большие сомнения в невинности ее жизни в Покровском. И она им отвечала: «Да, он имел обыкновение целоваться при встречах и даже обнимать, но это только у людей дурных появляются дурные и грязные мысли... Совершенно справедливо также, что при одном из посещений села Покровского я мылась в бане с Распутиным и его семьею — женою и двумя дочерьми. При отсутствии дурных мыслей это никому из нас не казалось ни неприличным, ни странным... Что Распутин был действительно «старец», убеждает меня и мое исцеление, и те предсказания, которые мне пришлось услышать и которые оправдались».

Так она отметала все подозрения о сексуальных отношениях между ней и Распутиным. Но каковы в действительности были отношения мужика с Лохтиной — его воистину ярой поклонницей? Знать это очень важно, чтобы понять и его учение, и всю дальнейшую его историю. Тем более что в исследованиях новых почитателей Распутина утверждается: все истории о сексуальных связях Распутина со своими поклонницами выдуманы его врагами.

Но мы дадим слово другу — и одному из самых ближайших. В «Том Деле» есть показания издателя Филиппова: «Будучи у него в 1911 году на Николаевской улице, я неожиданно оказался свидетелем очень тягостной сцены. Придя к Распутину по обыкновению рано утром чай пить... я увидел его за ширмой, которая отделяла его кровать от остальной комнаты. Он отчаянно бил одетую в фантастический костюм — в белое платье, увешанное ленточками, — госпожу Лохтину, которая, хватая его за член, кричала ему: «Ты Бог!»... Я бросился к нему... «Что ты делаешь! Ты бьешь женщину!» Распутин мне ответил: «Она пристает, стерва, — грешить требует». А Лохтина, скрывшись за ширмами, кричала: «Я овца твоя, а ты — Христос!»... Только впоследствии я узнал, что это — госпожа Лохтина, поклонница Распутина, имевшая с ним роман... Она подавала мне такие остроумные, свидетельствовавшие о ее большом уме и светскости реплики, что я был очень удивлен увиденным»...

О ее уме и злом остроумии будут с изумлением говорить и другие свидетели. Как же сумел мужик навсегда приковать к себе эту блестящую женщину? Как родилась эта яростная страсть, которая навсегда останется у несчастной генеральши, даже когда мужик уже не будет испытывать к ней ничего, кроме отвращения? Ответ на эти вопросы — в главной тайне этого человека, речь о которой впереди...


ЧАЕПИТИЕ С РАСПУТИНЫМ. ЛЮБОЗНАТЕЛЬНАЯ «САТАНИСТКА»

В начале 1914 года на квартире мужика из Покровского сложился один из влиятельнейших салонов в Петербурге. Разные люди, описывая то, что там происходило, абсолютно расходятся. И это неудивительно, ибо надо было быть посвященным, чтобы увидеть все в истинном свете. «Салон» Распутина, как и все в его жизни, хранил в себе тайну...

5 августа 1917 года в Чрезвычайной комиссии допросили знаменитого исследователя сект Александра Степановича Пругавина. 66-летний ученый показал: «Всю жизнь изучая религиозные, в особенности мистические движения в русском народе, я естественно... интересовался и личностью Распутина».

Зимой 1914 года к Пругавину пришла красивая молодая женщина. Отрекомендовавшись начинающей писательницей, печатающейся под псевдонимом Жуковская, сказала, что зовут ее Верой, что она «интересуется религиозными и мистическими движениями» и хочет проникнуть к Распутину. В своих воспоминаниях Жуковская рассказывает, как Пругавин «с огорчением посмотрел... и стал просить отказаться от намерения познакомиться с Распутиным, так как последствия этого знакомства могут стать для меня губительными... Я повторила, что решила это твердо, и даже попросила его узнать мне адрес и телефон Распутина».

Жуковская — дитя времени «накануне Апокалипсиса», как и князь Юсупов, как и многие тогдашние молодые люди. «В Париже, в своих исканиях религиозных откровений она доходила до сатанизма и участия в черных мессах», — показал Пругавин. И сама Жуковская писала, что «посещала тайные собрания хлыстов».

Мужик волновал ее. Жутковатая слава Распутина давно не давала ей покоя...

«Я сделал все, чтобы предостеречь вас, теперь я умываю руки», — сказал ей тогда Пругавин и на другой день сообщил адрес и телефон Распутина.

«Распутин жил на Английском проспекте, 3, телефон был 64646, — вспоминала Жуковская. — Я... не стала мешкать и тут же позвонила... Я случайно попала в редкую минуту, когда телефон Распутина был свободен... Я услыхала сиповатый говорок: «Ну, кто там? Ну, слушаю...» Спрашиваю чуть дрогнувшим голосом: «Отец Григорий? Говорит молодая дама. Я очень много о вас слышала. Я нездешняя, и мне очень хочется вас увидать...»

Менее чем через час она уже входила в подъезд «огромного серого дома... В вестибюле... стояли рядом чучела волка и медведя... на фоне декадентского окна, на котором засыхал куст розового вереска... Лифт остановился на самом верху... На звонок мне отворила невысокая полная женщина в белом платочке (Лаптинская. — Э. Р.). Ее широко расставленные серые глаза глянули неприветливо: «Вам назначено? Ну, входите...» Дверь из передней приоткрылась, и, шмыгая туфлями, поспешно, как-то боком выскочил Распутин... Коренастый, с необычайно широкими плечами, он был одет в лиловую шелковую рубашку с малиновым поясом, английские полосатые брюки и клетчатые туфли с отворотами... Темная морщинистая кожа... Волосы, небрежно разделяющиеся на пробор посередине, и довольно длинная... борода были почти одного темно-русого цвета... Подойдя совсем вплотную, он взял мою руку и наклонился ко мне. Я увидала широкий, попорченный оспой нос... а потом мне в глаза заглянули его — небольшие, светлые, глубоко скрытые в морщинах. На правом был небольшой желтый узелок... Из них струилась какая-то неприятная, дикая власть. Взгляд был пристальный, мигали его глаза очень редко, и этот неподвижный магнетический взгляд смущал... «Проведи в мою особую», — вполголоса сказал Распутин, указав на меня...

Через переднюю, мимо закрытой двери, сквозь которую слышались сдержанные голоса (там находилась самая большая комната, где и собирался «салон» его почитательниц. — Э. Р.) меня ввели в узкую комнату с одним окном. Оставшись одна, я огляделась: у стены около двери стояла кровать, застланная поверх высоко взбитых подушек пестрым шелковым лоскутным одеялом, рядом стоял умывальник... Около умывальника перед окном — письменный стол... На самой середине стола... большие карманные золотые часы с государственным гербом на крышке... В углу не было иконы, но на окне большая фотография алтаря Исаакиевского собора, и на ней связка разноцветных лент. По аналогии я вспомнила хатку «Божьих людей» (хлыстов) на окраине Киева: там тоже в углу не было иконы, а Нерукотворный Спас стоял на окне, и на нем тоже висели ленты... Придвинув кресло, он сел напротив, поставив мои ноги себе меж колен...»

С зажатых его коленями женских ног начинается (мы узнаем об этом от многих свидетельниц) соблазнение, сопровождаемое обычно монологом о духовном обосновании греха.

«Ты не верь попам, они глупы, всей тайны не знают... Грех на то и дан, чтоб раскаяться, а покаяние — душе радость, а телу сила, понимаешь?.. Ах ты моя душка, пчелка ты медова... Грех понимать надо... А без греха жизни нет, потому покаяния нет, а покаяния нет — радости нет... Хошь, я тебе грех покажу? Поговей вот на первой неделе, что придет, и приходи ко мне после причастия, когда рай-то у тебя в душе будет. Вот я грех-то тебе и покажу...» Кто-то страшный, беспощадный глядел на меня из глубины этих почти совсем скрывшихся зрачков... А потом вдруг глаза раскрылись, морщины расправились и, взглянув на меня ласковым взглядом... он тихо спросил: «Ты что так на меня глядишь, пчелка?» — и наклонившись, поцеловал холодным монашеским ликованьем».

С тем Жуковская и ушла, видимо, несколько разочарованная ласковым, но бесстрастным напутствием: «Только, смотри, скорее приходи...»

И тогда и потом «ничего не было» — поверим Жуковской.


САЛОН СОБИРАЕТСЯ

Распутин ввел ее в свой «салон», о котором она оставила подробные записи.

«Всех дам было около десяти. На самом отдаленном конце стола... молодой человек в жакете, нахмуренный и, видимо, чем-то озабоченный. Рядом с ним, откинувшись на спинку кресла, сидела очень молоденькая беременная дама в распускной кофточке. Ее большие голубые глаза нежно смотрели на Распутина. Это были муж и жена Пистолькорс, как я узнала потом, встречаясь с ними. Но в следующие годы знакомства я самого Пистолькорса никогда больше не видала у Распутина, только Сану. Рядом с Саной сидела Любовь Васильевна Головина, ее бледное увядшее лицо очень мне понравилось. Она вела себя как хозяйка: всех угощала и поддерживала общий разговор».

Увидела она и Вырубову. «Я посмотрела на нее с любопытством: высокая полная блондинка, одетая как-то слишком просто и даже безвкусно, лицо некрасивое, с ярко-малиновым чувственным ртом, неестественно блестевшими большими голубыми глазами. Лицо ее постоянно менялось — оно было какое-то ускользающее, двойственное, обманное, тайное сладострастие и какое-то ненасытное беспокойство сменялось в нем почти аскетической суровостью. Такого лица, как ее, больше в жизни не видала и должна сказать, что оно производило неизгладимое впечатление.

Сидевшая рядом с нею Муня Головина... поглядывала на меня своими кроткими, мигающими, бледно-голубыми глазами... Остальные дамы были незначительны и все как-то на одно лицо».

И еще одна дама описала распутинских поклонниц. Как... и многим другим, ей довелось пройти обряд соблазнения. Она выслушала и записала тот же гипнотический шепот: «Греха в этом нет... Это люди придумали... Посмотри на зверей — разве они знают грех?.. В простоте — мудрость... не суши свое сердце...»

Довелось ей услышать и странные разговоры поклонниц Распутина. «Чистейшая» Муня скажет ей загадочное: «Он все святым делает». И от имени всех попросит «не мучить его... и уступить... ибо с ним греха нет».

Франтик — так называл Распутин эту молодую женщину, жену богатого московского купца Веру Джанумову. Ее имя не раз упоминается в сводках полицейских агентов. Она выпустит в эмиграции свои воспоминания, где также опишет «салон» мужика.

Распутин сидит за столом, окруженный почитательницами. «Все перемешалось за этим столом — меха, шелк, и темное сукно, и чистейшей воды бриллианты, и тонкие эгретки в волосах, белые косынки сестер милосердия и платочек старушки, — рассказывает Джанумова. — Звонок. Приносят корзину роз и дюжину вышитых шелковых рубашек разных цветов... принесли армяк на парчовой подкладке изумительной работы». Все забирает и уносит в комнаты аккуратная Лаптинская.

На столе — сладости для гостей, сам Распутин, как показывают многочисленные свидетели, сладкого не ест. Об этом напишет и его дочь Матрена в своей книге...

До 1913 года он не пил вина и осуждал пьющих.

Из показаний Лохтиной: «Отец Григорий раньше совсем не пил». И Сазонов подтверждает: «В этот период... он ничего не пил». Если на столе и появлялось спиртное, то совсем немного, и это были сладкие вина, те, к которым он привык в монастырях во время странствий.

А дамы все прибывают... Муня бегает на звонки в переднюю открывать дверь — дочь фрейлины двух императриц и родственница великого князя помогает гостям снимать обувь. Так «отец Григорий» учил своих поклонниц смирению.

«Вот пришла княгиня Ш. (Шаховская. — Э. Р.)... Княгиня... забросила мужа и детей и четвертый год неотлучно следует за ним... женщина поразительной красоты, с темными глазами», — пишет Джанумова. Эта красавица — одна из первых русских женщин-авиаторов; попала в аварию, но осталась невредима.

Все прибывшие начинают с обряда целования руки.

Из показаний Гущиной: «Я заходила к нему исключительно днем... я увидела много дам, все они относились к нему с крайнем почтением и целовали у него руку».

Начинается чаепитие. «На углу стола кипел огромный, ярко начищенный самовар... сервировка была очень странная: рядом с роскошными тортами и великолепными хрустальными вазами с фруктами лежала прямо на скатерти грудка мятных пряников и связки грубых больших баранок, варенье стояло в замазанных банках, рядом с блюдом роскошной заливной осетрины — ломти черного хлеба... Перед Распутиным на глубокой тарелке лежало десятка два вареных яиц и стояла бутылка кагору... Все руки потянулись к нему, глаза блеснули: «Отец, яичко!» Распутин набрал целую горсть яиц и стал оделять каждую, кладя по яйцу в протянутую ладонь... Вырубова встала и, подойдя к Распутину, подала ему на ломте хлеба два соленых огурца. Перекрестясь, Распутин принялся за еду, откусывая попеременно то хлеба, то огурца. Ел он всегда руками, даже рыбу, и, только слегка обтерев свои сальные пальцы, гладил между едой соседок и при этом говорил «поучения»... А потом вошла... высокая девочка в гимназическом платье (Матрена. — Э. Р.)... Руки всех протянулись ей навстречу: «Мара, Марочка!»... Очень было любопытно посмотреть, как все эти княгини и графини целовали дочь Распутина, одна даже... поцеловала ее руки», — вспоминала Жуковская.


РЕВНИВЕЦ И ТОЛСТАЯ «СЕКРЕТАРША»

Акилина открыла второй этап в жизни Распутина. Именно в то время — в начале 1914 года — она начала брать деньги с просителей. «Лаптинская, будучи необыкновенного ума и настойчивости... руководствовалась исключительно материальными соображениями... ее одаривали определенными суммами разные лица в случае приезда Распутина или к Распутину. Раза два Распутин выгонял ее за мздоимство и по подозрению в краже тысячных сумм», — показал Филиппов.

Но уже скоро Распутин махнул рукой на ее жадность — понял свою выгоду. Теперь ему не надо было ждать подачек от скупой царицы, занимать деньги — ими его снабжала Лаптинская. Теперь он сам мог быть щедрым, творить благодеяния, давать деньги просителям и просительницам...

Впрочем, толстая Акилина никогда и не боялась его ярости — ведь она была не только «секретарем». Как и многие простые люди, Распутин любил изобилие женской плоти... И он ревновал ее!

В «Том Деле» Филиппов вспоминает эпизод, относящийся уже к 1915 году, когда бывшая медсестра Акилина стала работать в санитарном поезде императрицы: «Я случайно встретил Лаптинскую перед отъездом ее на фронт, зашел к ней в вагон и подарил ей коробку конфет. Распутин узнал об этом... стал укорять меня долго и гневно, что я «совращал его голубицу, которую он берег для себя, как зеницу ока, долгое время»... Я долго не мог понять, о ком идет речь. Оказалось, что этой «голубицей» была Лаптинская — женщина... непомерной дородности... «Голубице», которая часто у меня бывала, был воспрещен вход ко мне».

Распутин, этот охотник за дамами, по мнению Филиппова, был патологически ревнив. Вот еще одна история: в марте 1914 года у него гостила верная обожательница, некая Патушинская — жена скромного нотариуса из Ялуторовска. Много раз замеченная в Покровском агентами наружного наблюдения, она исчезала в Петербурге. Филиппов так говорил о ней: «Помню... Патушинскую, хорошенькую женщину, которая у него проживала по несколько месяцев сряду, никому не показываясь, так как Распутин был не только физически, но и платонически ревнивым... Он, например, не любил, когда говорили: «Ах, какая хорошенькая женщина» (о его поклонницах. — Э. Р.)...


ПРОПОВЕДЬ И ПЛЯСКА

Пока идет чаепитие, Распутин непрерывно говорит. При этом он время от времени нервно преломляет кусок хлеба и бросает прямо на скатерть, крошит баранки короткими пальцами и сорит вокруг хрустальной вазы. Но гости этого не видят — они слушают его, внимают проповеди...

Из показаний Гущиной: «Распутин произвел на меня впечатление святого человека, он разговаривал о Боге и душе».

Князь Жевахов вспоминал, как он впервые услышал проповедь Распутина. Его сослуживец Пистолькорс привел его в какую-то квартиру на Васильевском острове, наполненную любопытными. И князь навсегда запомнил вдохновенную речь...

«Как начать богоугодную жизнь обычному оскотинившемуся человеку с его звериными привычками? — начал Распутин. — Как вылезти из ямы греховной?.. Как найти ту тропинку которая ведет из нашей клоаки на чистый воздух, на Божий свет?.. Такая тропинка есть. И я ее покажу... Спасение — в Боге... А увидишь ты Бога, только когда вокруг себя ничего видеть не будешь. Потому что все вокруг — и дело, которое делаешь... и даже комната, где ты сидишь — все заслоняет от тебя Бога. Что же ты должен сделать, чтобы увидеть Бога? — вопрошал он в наступившей тишине в каком-то нервном напряжении. — После службы церковной, помолясь Богу, выйди в воскресный или праздничный день за город, в чисто поле. И иди, иди, пока не увидишь позади себя черную тучу от фабричных труб, висящую над Петербургом, а впереди синеву горизонта. Стань тогда и помысли о себе. Каким маленьким ты покажешься себе и ничтожным, а вся столица... в какой муравейник преобразится она пред твоим мысленным взором... И куда денется тогда твоя гордыня, самолюбие, сознание твоей власти?.. И вскинешь ты глаза свои на небо... и почувствуешь всем сердцем, всей душой, что один у тебя Отец — Господь, и что только Ему нужна твоя душа. Он один заступится за тебя и поможет тебе... И найдет на тебя такое умиление... Это первый твой шаг на пути к Богу. Можешь дальше в этот раз и не идти. Возвращайся в мир, становись на прежнее дело, но храни как зеницу ока то, что принес с собой... Бога ты принес с собой. И береги Его, и пропускай теперь через Него всякое дело, которое будешь делать в миру... Только тогда всякое земное дело превратится в Божье Дело... Вот это и есть, как сказал Спаситель, «Царство Божие внутри нас». Найди Бога и живи в Нем и с Ним...»

«Какая благоговейная тишина была вокруг, — вспоминал Жевахов, — хотя ничего нового он не говорил. Но некая нервная сила, которая от него исходила, гипнотизировала». Так что можно представить, какое благоговение испытывали те, кто ему поклонялся, когда он говорил с ними... Но часто он вдруг обрывал речь, и раздавался повелительный голос, так поразивший Джанумову: «Пиши!»

Ему не привыкать — сама царица за ним записывает... Он дает карандаш одной из поклонниц, и она начинает писать. Его поучения часто повторяются — он знает, как важно все повторять «моим дурам». (Так он назвал в одной из телеграмм своих поклонниц. «Дуры» — потому что образованные, а простых вещей не понимают...) Он диктует, как сохранить в душе Любовь, несмотря на все беды и поношения. Прежде всего о Любви к Творцу он говорит этим несчастным женщинам — вдовам, разведенным, брошенным, разлюбленным. Они — абсолютное большинство в его «салоне».

«Творец! Научи меня любить! Тогда мне и раны в любви нипочем, и страдания будут приятны»... И слова, звучащие как песнь: «Боже, я — Твой, а Ты — мой, не отними меня от любви Твоей!» Эту запись за ним сделала царица.

Когда поучения захватывали всех, когда у «дур» начинали светиться лица, они начинали петь. И петербургские дамы хором затягивали старинные духовные песнопения — вместе с мужиком...

О пении рассказывают и Гущина, и Вырубова, и Головина. «Акилина высоким красивым голосом сопрано запела, остальные подпевали... низкий приятный голос Распутина звучал, как аккомпанемент, оттеняя, выделяя женские голоса. Никогда раньше не слышала этой духовной песни. Красива и грустна. Потом стали петь псалмы», — вспоминала Джанумова.

И Царскую Семью он приучил к тому же. Как покажут свидетели, в заточении они часто пели духовные песни...

В миг всеобщего высшего подъема, почти экзальтации, Распутин вдруг вскакивал и требовал музыку. И начиналась его знаменитая, какая-то отчаянная пляска! «В его пляске было что-то хлыстовское... Плясал он истово, продолжительно, с особыми нервными и исступленными движениями, подскакивая и по временам вскрикивая «ух!», каким кричит человек, когда его опускают в ледяную воду... он танцевал от пятнадцати минут до часа без перерыва... вдохновляясь до какого-то экстаза, исступления... он говорил, что все религиозные люди должны быть хорошими танцорами, при этом ссылался на царя Давида, скакавшего перед скинией целую дорогу...» — вспоминал Филиппов.

Но иногда в разгар веселья раздавался звонок, приводивший в священный трепет весь салон. И торжествующий голос Акилины сообщал Распутину: «Из Царского телефон!»

Прощание с «Нашим Другом» тоже было церемонией.

«Стали расходиться, — писала Джанумова, — отцу целовали руку, а он всех обнимал и целовал в губы... «Сухариков, отец!» — просили дамы. Он раздавал всем черные сухари, которые заворачивали в душистые платочки... прятали в сумки... потом шептались с прислугой, выпрашивая грязное белье отца... и чтоб с его потом». Под суровым взглядом Акилины барыни забирали грязное, потное мужицкое белье... И Муня помогала уходившим надевать ботики.

Из показаний Молчанова: «Прощаться старались с ним наедине, для чего уходили в прихожую. Отмечу такую странность у Вырубовой: как-то, простившись в прихожей с Распутиным, она зачем-то вернулась в комнату, но отказалась при этом на прощанье подать мне руку, заявив... что уже простилась с отцом и более ни с кем прощаться не будет».

Так было принято — уносить с собой тепло священной руки, которая приносила счастье...


ТАИНСТВЕННЫЕ СЛУХИ В РАЗГАР СЛАВЫ

Новый знакомец мужика, Сазонов, «угощал» Распутиным своих друзей. Журналист М. Меньшиков вспоминал: «В 1910 году в разгар его славы... ко мне его привел Сазонов... Моложавый мужичок лет за 40, почти безграмотный... некоторые изречения поразили оригинальностью, так говорили оракулы и пифии в мистическом бреду. Что-то вещее раздавалось из загадочных слов... Некоторые суждения о иерархах и высокопоставленных сановниках показались мне тонкими и верными... Но затем очень быстро и со всех сторон зазвучало... что он совращает дам из общества и молодых девушек».

Да, в 1910 году — уже «со всех сторон зазвучало»...

Но поползли эти темные слухи на полгода раньше. Первым заволновался преданный Распутину Феофан.

В феврале 1909 года он был возведен в сан епископа. Впоследствии Феофан вознегодует, когда пойдут разговоры о том, что епископом его сделал Распутин: «Кандидатура моя в епископы была выставлена иерархами церкви во главе с епископом Гермогеном. Протекцией Распутина я никогда не позволил бы себе воспользоваться... я был известен лично царской семье и раза 4 исповедовал Государыню и один раз Государя... и состоял уже ректором Петербургской Духовной академии».

Разумеется, у Феофана были все заслуги, чтобы стать епископом. Но и то, что он был другом Распутина, конечно же, помогло — «цари» ценили его преданных друзей. И потому Аликс крайне изумилась, когда уже летом того же 1909 года Феофан вдруг начал сомневаться в святости того, кем так недавно восхищался.

Из показаний Феофана: «До нас в Лавру стали доходить слухи, что при обращении с женским полом Распутин держит себя вольно... гладит их рукою при разговоре. Все это порождало известный соблазн, тем более что при разговоре Распутин ссылался на знакомство со мною и как бы прикрывался моим именем».

Феофан, до которого кто-то донес эти слухи, пересказал их монахам в Лавре: «Обсудив все это, мы решили, что мы монахи, а он человек женатый, и потому только его поведение отличается большей свободой и кажется нам странным... Однако... слухи о Распутине стали нарастать, и о нем начали говорить, что он ходит в баню с женщинами... Подозревать в дурном... очень тяжело...»

В петербургских банях были «семейные номера», и, разумеется, посещали их не только законные супруги. Аскету Феофану было очень трудно обратиться к Григорию, которого он считал человеком святой жизни, с вопросом о банях! Но Распутин, видно, знал о слухах, распространившихся в Лавре, и начал разговор сам.

Из показаний Феофана: «Помог случай... Распутин проговорился, что бывает в бане с женщинами. Мы на это объявили ему прямо, что с точки зрения святых отцов это недопустимо, и он пообещал нам избегать делать этого. Осудить его за разврат мы не решились, ибо знали, что он простой мужик, и читали, что в Олонецкой и Новгородской губернии мужчины моются в бане вместе с женщинами. Причем это свидетельствует не о падении нравов, а о патриархальности уклада... и особой его чистоте, ибо... ничего не допускают. Кроме того, из жития святых Симеона и Иоанна юродивых видно, что оба они ходили в баню намеренно вместе с женщинами, и что за это их поносили и оскорбляли, а они тем не менее были великими святыми».

Вероятно, о святых Симеоне и Иоанне — юродивых, ходивших в баню с женщинами, — заговорил сам Распутин, ибо он и потом часто будет пользоваться этим примером. Ссылаясь на великих святых, которые испытывали свою добродетель, глядя на обнаженное женское тело, «в свое оправдание Распутин объявил, что он хочет испытать себя, не убил ли он в себе страсти».

Но Феофан предупредил Распутина: «На это способны только великие святые, а он, поступая так, находится в самообольщении и стоит на опасном пути».

Однако слухи о подозрительном хождении мужика в баню со светскими дамами продолжались. И вскоре звучали воистину «со всех сторон».

С изумлением услышал об этом друг Царской Семьи Саблин. «До меня начали доходить слухи, что он цинично относится к дамам, например, водит их в баню... Сначала слухам я не верил. Казалось невозможным, чтобы какая-то светская дама, кроме, пожалуй, психопатки, могла отдаться такому неопрятному мужику», — показал Саблин в «Том Деле».

Но поговорить с Государыней об этих слухах он не решился. «Малейшее недоверие, тем более насмешка над ним, болезненно на нее действовали... Эту слепую веру ее, как и Государя, я объясняю их безграничной любовью к наследнику... они ухватились за веру... если наследник жив, то благодаря молитвам Распутина... Государю я докладывал: чтобы не дразнить общество, не лучше ли отправить Распутина обратно в Тобольск? Но Государь в силу своего характера давал уклончивые ответы или говорил: «Поговорите об этом с Императрицей». Саблин не знал, что Николай в то время уже имел особое оправдание для Распутина и оттого не придавал значения никаким слухам.

Между тем те же слухи дошли и до друга Распутина — Сазонова. Процитируем и его показания: «Ввиду дошедших до нас слухов, что Распутин ходит с дамами в баню, я как-то спросил у него... Распутин ответил утвердительно и прибавил, что и Государю известно... я не вдвоем хожу, а... компанией... и объяснил, что величайшим грехом он считает гордыню. Светские барыни, несомненно, преисполнены этой гордыни... и для того, чтобы сбить эту гордыню, нужно их унизить... заставить их с грязным мужиком пойти в баню... Мне... человеку, глубоко знающему народную душу, это показалось понятным... но я... попросил Распутина этого более не делать. Он дал мне слово».

Через два года полиция зафиксирует посещение Распутиным семейных бань... с женой Сазонова! И придут они туда вдвоем — без «компании»...

К слухам о банях прибавились слухи о Тобольском расследовании. При дворе рассказывали, как Распутин в Сибири основал хлыстовскую секту и... тоже водил своих поклонниц в пресловутую баню.

Видимо, поэтому Николай, к негодованию жены, решил пока прервать посещения Распутина. Аликс попросила мужика не гневаться и молиться за них. Он молился, но гневался. Саблин в «Том Деле» рассказывает, как он был у Вырубовой, когда к ней позвонил Распутин, тщетно добиваясь приема: «И с сердцем сказал: «Молиться просят, а принимать боятся».

Аликс решает обелить «Нашего Друга». И придумывает блестящий ход...


ПУТЕШЕСТВИЕ МОНАХОВ

В 1917 году в скиту неподалеку от Верхотурского монастыря, где жил отшельником некий старец Макарий, появились следователи Чрезвычайной комиссии. Макарий, известный святой жизнью, с детских лет был пастухом при монастыре. Месяцами он постился, пас свиней и в густом лесу часами простаивал на молитве. Неграмотный, он знал о Христе только по церковным службам, а молитвы выучил с голоса. Но Макарий считался духовником Распутина, оттого в полуразвалившейся келье и состоялся его допрос. Допрашивать было нелегко — Макарий был косноязычен (впрочем, возможно, он пытался таким образом уклониться отвечать на вопросы).

Шестидесятилетний монах показал: «Старца Г.Е. Распутина я узнал лет 12 тому назад, когда я был еще монастырским пастухом. Тогда Распутин приходил в наш монастырь молиться и познакомился со мной... Я рассказал ему о скорбях и невзгодах моей жизни, и он мне велел молиться Богу». После чего Макарий постригся в монахи и стал жить отшельником.

«Видимо, Распутин рассказывал обо мне бывшему царю, ибо в монастырь пришли от царя деньги на устройство для меня кельи... Кроме того... были присланы деньги для моей поездки в Петербург... и я приезжал тогда в Царское Село, разговаривал с царем и его семейством о нашем монастыре и своей жизни в нем. Каких-либо дурных поступков за Распутиным и приезжавшими к нам с ним... не заметил».

Вот и все, что смогли выпытать у него о Распутине.

Но Макарий не рассказал следователям, что его вызвали в Царское Село совсем не для того, чтобы рассказывать царям о своей монастырской жизни.

«23 июня 1909 года... После чая к нам приехали Феофан, Григорий и Макарий», — записал в дневнике Николай.

Именно тогда Аликс рассказала всем троим о своей идее. Зная «о сомнении по поводу Распутина», которое появилось у Феофана, она задумала познакомить епископа с Макарием, так почитавшим Распутина, и предложить всем троим вместе съездить на родину «Нашего Друга». Она верила, что эта поездка снова сдружит Феофана с «отцом Григорием», рассеет все его сомнения, и тогда Феофан своим авторитетом сможет прекратить нараставшие (и уже пугавшие царицу) слухи.

В то время Феофан был болен. Но просьба царицы — закон. «Я пересилил себя и во второй половине июня 1909 года отправился в путь вместе с Распутиным и монахом Верхотурского монастыря Макарием, которого Распутин называл и признавал своим «старцем», — показал Феофан в «Том Деле».

Так началось это путешествие, которое будет иметь для Феофана самые драматические последствия.

Сначала они отправились в любимый монастырь Распутина — Верхотурский. Уже в дороге мужик изумил епископа. «Распутин стал вести себя не стесняясь... Я раньше думал, что он стал носить дорогие рубашки ради царского двора, но в такой же рубашке он ехал в вагоне, заливая ее едой, и снова надевал такую же дорогую рубашку...» Скорее всего, Григорий попросту решил продемонстрировать Феофану милости Аликс — царицыны рубашки. Но, видимо, кто-то очень настроил епископа против Распутина, и теперь он все воспринимал подозрительно.

Дальше — больше. Аскет Феофан был изумлен, когда «подъезжая к Верхотурскому монастырю, мы по обычаю паломников постились, чтобы натощак приложиться к святыням. Распутин же заказывал себе пищу и щелкал орехи». Мужик, осознавший свою силу, позволил себе не притворяться. Его Бог — радостный, он разрешает отвергать унылые каноны церковных установлений.

Все оскорбляло Феофана. «Распутин уверял нас, что он почитает Симеона Верхотурского. Однако когда началась служба в монастыре, он ушел куда-то в город». Покоробил епископа и двухэтажный дом Распутина — как он отличался от жилища самого Феофана, превращенного им в монашескую келью. Нет, не таким должно быть жилище того, кого столь недавно он почитал...

Обстановку дома Распутина мы можем представить совершенно точно по описи его имущества, сделанной после смерти. Первый этаж, где жил он с семьей, — обычная крестьянская изба. Но зато второй... Тут мужик устроил все по-городскому. Второй этаж предназначался для «дамочек» и гостей, приезжавших из Петербурга. Там он и поселил Феофана. Епископ с негодованием отмечал «мирское»: пианино, граммофон, под который Распутин любил плясать, мягкие обитые плюшем бордовые кресла, диван, письменный стол... С потолка свисали люстры, по комнатам стояли «венские» стулья, широкие кровати с пружинными матрацами, кушетка — так вчерашний полунищий крестьянин осуществил свое представление о городской роскоши. Величественно били двое часов с гирями, в черных деревянных футлярах, и на стене — еще часы... Особенно же возмутил Феофана «большой мягкий ковер на весь пол».

Показал Распутин епископу и своих последователей — Арсенова, Распопова и Николая Распутина, «братьев по духовной жизни». Но, как отметил Феофан, «пели они стройно... но в общем произвели неприятное впечатление». Широко образованный мистик, хорошо знакомый с ересями, видимо, почувствовал нечто хлыстовское в этих песнопениях...

Вероятно, он попытался беседовать об этом с Макарием, но...

«Монах Макарий... является для меня загадкой. Большей частью он говорит что-то непонятное, но иной раз скажет такое слово, что всю жизнь осветит».

Но Макарий, могущий «всю жизнь осветить», в тот раз явно говорил «что-то непонятное»...

Обдумав все увиденное, Феофан заключил, что Распутин «находится не на высоком уровне духовной жизни». На обратном пути он «остановился в Саровском монастыре и просил у Бога и святого Серафима (покровителя Царской Семьи. — Э. Р.) помощи для верного решения вопроса: что из себя представляет Распутин». В Петроград епископ вернулся «с убеждением, что Распутин... находится на ложном пути».

В столице он держал последний совет со своим другом архимандритом Вениамином. После чего они позвали Распутина в Лавру.

«Когда затем Распутин пришел к нам, мы неожиданно для него обличили его в самонадеянной гордости, в том, что он возомнил о себе больше, чем следует, что он находится в состоянии духовной прелести».

Это было страшное обвинение.

«Нужна особая духовная высота, чтобы пророчествовать и исцелять... Когда этого нет, дар становится опасным, человек становится колдуном, впадает в состояние духовной прелести. Теперь он прельщен дьяволом, теперь уже силой Антихриста он творит свои чудеса», — сказал мне монах в Троице-Сергиевой Лавре.

«Мы объявили ему, что в последний раз требуем от него переменить образ жизни, и что если он сам не сделает этого, то отношения с ним прервем и открыто все объявим и доведем до сведения императора».

Распутин никак не ожидал услышать такое от Феофана. «Он растерялся, расплакался, не стал оправдываться, признал что делал ошибки... и согласился по нашему требованию удалиться от мира и подчиняться моим указаниям».

Но это было ни к чему не обязывающее обещание. Мужик знал, что царица никогда не позволит ему «удалиться». И дело не только в исцелении наследника — она сама зачахнет без него. Мог он предвидеть и дальнейшую судьбу простодушного Феофана, который так и не понял царицу — он жил в ином... Епископ попросил Распутина «никому не говорить о нашем с ним разговоре». Тот обещал. «Радуясь успеху, мы отслужили молебен... Но, как оказалось, потом он поехал в Царское Село и все рассказал там в благоприятном для себя и неблагоприятном для нас освещении», — вспоминал Феофан.

Мужику не надо было ничего придумывать. Достаточно сказать царице правду — Феофан не верит в его духовную высоту и не хочет, чтобы он был рядом с «царями». И вчерашнему исповеднику Государыни навсегда закрыт путь в Царское Село.

(Книга выходит в издательстве «Вагриус».)

Комментарии
Профиль пользователя