ГДЕ БРАТ ТВОЙ?

Если Данила Багров — идеальный русский, каким он задуман, — то я сомневаюсь, что принадлежность к такому народу способна вызвать хотя бы подобие гордости

ГДЕ БРАТ ТВОЙ?

Провал. Провал настолько очевидный, оглушительный и несомненный, что поневоле испытываешь священный ужас: неужели все, чему нас учили в детстве, — правда?

Нам вообще трудно: говорю о нескольких поколениях людей, которые начальными годами своей жизни успели зацепить так называемый застой. Практически все, что нам вдалбливали в школе, и почти все, о чем говорили дома, оказалось лажей, иногда опасной, зачастую так и просто преступной. В результате возник соблазн того самого релятивизма, с которым мы до сих пор никак не разберемся и любое ограничение которого склонны рассматривать как диктатуру: все можно. Ничто не наказуемо.

В результате любое, в особенности наглядное, подтверждение какой-нибудь азбучной истины вызывает такое же чувство, как если бы рядом с вами просвистела карающая длань Божья. Только что мирно куривший рядом с вами человек, о котором вы твердо знали, что он скотина, но бывают же и хуже, — вдруг падает замертво, а все остальное — как прежде, вон и сигарета его еще дымится.

И когда на наших глазах сбывается простейшая, тысячи лет назад открытая закономерность — насчет того, что нравственная ущербность рано или поздно оборачивается ущербностью эстетической, — это ошеломляет. Выходит, не все нам врали-то, кое о чем и правду говорили!

Я, собственно, не хочу тут касаться древней коллизии гения и злодейства, луны и гроша — дело в том, что и пушкинский Сальери, и моэмовский Стрикленд были по-своему люди в высшей степени нравственные, только нравственность эта не совсем вписывалась в обывательские представления о морали. Каждый по-своему был предан некоей великой абстракции, и даже Сальери умудрялся оправдывать свою зависть высокими мотивами, жреческой страстью к гармонии — то есть в таких оправданиях нуждался! В «Брате» и вообще в эволюции талантливейшего Алексея Балабанова перед нами принципиально иной случай: какое-то упорное игнорирование морали, отсутствие представления о ней как таковой. В сталинских лагерях, писал Валерий Фрид, бытовало выражение: где у людей совесть, у вас х... вырос. Здесь же перед нами на месте совести не это самое, что было бы еще куда ни шло, а идеально гладкое место, торричеллиева пустота, — и она-то на поверку оказывается страшнее всего.

Прежде это балабановское врожденное отсутствие любых понятий о том, что такое хорошо и что такое плохо, меня пугало. Потому что вкупе с его талантом давало ощущение, что ли, пистолета в руках сумасшедшего. То есть человек, носящий внутри страшную ледяную пустоту, лишенный не только жалости к окружающим (Бог бы с ними, они ее не стоят), но и вообще каких-либо человеческих эмоций, — обладает при этом огромным художественным потенциалом, то есть эту свою амбивалентность чрезвычайно убедительно распространяет. Когда я смотрел «Про уродов и людей» — самую, вероятно, скандальную картину Балабанова, — я даже как будто чувствовал бремя этой пустоты: а вот не жалко ли мне будет, если так? а не почувствую ли я наконец чего-нибудь человеческого, если покажу вот это? Но ничего. Замечательная эстетика при полном отсутствии этики. Потому-то, надо полагать, эта лучшая на сегодняшний день балабановская картина так двойственно воспринимается: с одной стороны — все очень эффектно и местами забавно, с другой — чувствуется какой-то дикий эмоциональный недобор. И глухая тоска, которую вызывает это кино, есть именно тоска по настоящему художественному потрясению, которое должно бы состояться, но никак. Все, кого должно быть жалко, — отвратительны. Все, кого надо бы ненавидеть, — жалки. В результате даже душераздирающее исполнение сиамскими близнецами песни про динь-динь-динь оставляло зрителя с холодным носом.

Такое же странное чувство двойственности и неудовлетворенности вызывал у меня и «Брат», которого я тем не менее считаю фильмом исключительно талантливым, хотя и несколько вторичным. И добро бы, простите за невольный каламбур, отсутствие добра и зла в балабановском мире хоть сколько-нибудь печалило или мучило автора! В «Уродах» оно его хоть удивляло. Тем более что в его первом полнометражном фильме — «Счастливые дни» — намек на сентиментальность и сострадательность еще присутствовал. Не просто же так ездил в трамваях и метался по парадным этот беккетовский маленький человечек, перенесенный в тогдашний Петербург. Но в «Брате» чувствовалось даже не изумление перед этим миром, начисто лишенным вектора, а и некоторое вполне эстетское любование им — что не могло не пугать.

Я все понимаю: великое — всегда ДРУГОЕ. Но, подчеркиваю, ДРУГОЕ — а не НИКАКОЕ. Я все понимал бы, будь в балабановском кино различимо хоть какое-то вопрошание, хоть какой-то поиск того самого, великого, ветхозаветного ницшеанского Бога, который «по ту сторону добра и зла». Но у Балабанова нет и намека на этот поиск. У него есть просто мир, лишенный понятий о добре и зле. Убийства, совершающиеся просто так, сами собой. Любовь без любви, разговоры без общения. И — как точно писала Вика Белопольская — приоритет древнейших, примитивнейших, родовых каких-то понятий о своем и чужом: вот — брат. Это хорошо. Он свой.

Помню, мне нравилось, что на роль доброго киллера Данилы Багрова приглашен был добрый телеведущий Сергей Бодров, так много и доверительно говоривший о добре с телеэкрана. Программа «Взгляд» как раз тогда очень полюбила добро, стала много его делать и все время об этом рассказывать. Там мальчика голодного накормили, там бабушке сумку донесли. И тут же показали на всю страну: такая философия малых, добрых и широко разрекламированных дел. «Мы хотим, чтобы модно стало быть добрым!» — возвестила совершенно по-мажорски одна из сотрудниц «Взгляда». Бодров с его феноменально пустыми глазами и обаятельной улыбкой в эту рекламную концепцию добра идеально вписывался. Тем более что и бренд был хороший, раскрученный: кто против добра, поднимите руки!

И вот этот добрый Бодров был феноменально органичен в качестве киллера. Но «Брат» был по крайней мере эстетской картиной: наличествовали какие-то лейтмотивы. Например, пустой, без крыши и сидений трамвай, разъезжавший по рельсам без всякой видимой цели. И такой же герой, лишенный какого бы то ни было внутреннего содержания, но наделенный при этом каким-никаким обаянием. Звериное обаяние, писал один критик. И действительно: у хомяка тоже ведь нет понятий о добре и зле, а какой милый!

И тут с Балабановым случилось то же самое, что и с частью аудитории «Брата». Он всерьез принял своего героя. Данила Багров заворожил его — обаянием пустоты, силы и звериной, животной имморальности — до-моральности, сказал бы я. Любуясь своим Данилой, Балабанов в одном из интервью назвал его героем дня: неважно, положительным или отрицательным, но — героем. Человека с дочеловеческими, пещерными представлениями о своем и чужом («Брат он мне» — «Не брат ты мне») он представил себе тем самым новым типажом, о котором грезил на своем исходе и девятнадцатый век: мы — хилые, кислые, слабые, измученные рефлексией. Но вот идет грядущий гунн, и будет он нас посильней.

Следовало бы почаще вспоминать, что Грядущий Гунн обернулся Грядущим Хамом, что Ницше заслуженно рехнулся в конце жизни, что по ту сторону добра и зла никогда не оказывается ничего хорошего, потому что насчет Бога не знаю, а человек находится по эту... но тут появился «Брат-2» и все это от противного доказал.

Потому что Балабанов снял очень плохой фильм. Его произведения прежде могли быть сколь угодно тревожны, или безнравственны, или жестоки — но никогда не были скучны. А это — скучно. Держится оно на эксплуатации страшноватенького обаяния Сергея Бодрова-младшего и нескольких гэгов из предыдущей картины. Лейтмотивы упразднены за ненадобностью. Игра большинства актеров из рук вон плоха: касается это и безупречно органичного Виктора Сухорукова, и насквозь искусственного Сергея Маковецкого. Бодров, как и раньше, не играет — что от него и требуется. Именно такой «новый добрый», не задумывающийся шлепнуть оппонента как муху, — и есть необходимый Балабанову типаж. Сюжет расползается, мотивировки отсутствуют, юмор утробен: это остроты на старом добром фонетическом уровне — типа рыгнуть, чихнуть, пукнуть или с характерным еврейским акцентом сказать: «Мы, русские»...

Но самая дикая вещь произошла с музыкой: предыдущий «Брат» держался на музыке Бутусова, и песни из «Яблокитая» и прежних альбомов играли в картине главную, чуть ли не сюжетообразующую роль. Объяснение всему происходящему давала страшненькая, ласковая, идиллическая песня Бутусова — «Мы сидим на склоне холма... Тут хватит места для тебя и для меня... Но у холма нет вершины». Этот-то диагноз — у холма нет вершины, у мира нет больше верха и низа, нет безотносительного «да» и безотносительного «нет» — достойно увенчивал картину.

Здесь — случайный, хаотический подбор хитов, отлично согласующийся с рыночной конъюнктурой: тут и Земфирина песня «Искала» — единственная, чей хорошо просчитанный надрыв хоть как-то коррелирует с темой того эпизода, к которому она на живую нитку пришита. Остальное вообще никаким ка'ком с действием не связано. Балабанов доверительно признался в одном из интервью, что подбирал саундтрек из песен, которые нравятся ему самому. Признак сомнительный — песни, цементировавшие «Брата», окончательно разваливают и лишают всякой энергетики «Брата-2». Не говоря уж о том, что их много больше, чем нужно.

Балабанов попытался сыграть в игру, в которую втягивались (и почти стопроцентно проигрывали) многие его ровесники: он, возможно, искренне желал испечь многослойную картину, своего рода слоеный пирог, из которого каждый выедал бы свой корж. То есть сделать довольно примитивный боевик, который сам же одновременно и насмехается над собственной примитивностью. Всегда исключительно важные у Балабанова первые кадры здесь как будто намекают на то, что нам будет предложен чистый кич, и над этим же иронизируют: звучит «Лебединое озеро», и некий браток на фоне роскошной тачки читает в камеру (то ли рекламируя что-то, то ли «снимаясь на память») несколько строчек из «Евгения Онегина». Своего рода эмоциональный камертон, тык-скыть. Но ирония по поводу тщетности собственных потуг произвести кинематограф нового типа не придает этим потугам никакого обаяния. Тут ты хоть обцитируйся, хоть обнамекайся, хоть десять раз в минуту подмигивай умным — никуда не спрятаться от того, что картина делается в расчете на самую тупую аудиторию. И никакое тайное «Мы-то с вами умнее!» не срабатывает — просто потому, что кино в результате будет востребовано, опять-таки пардон за каламбур, самой нетребовательной категорией зрителей. Теми, кто истерически ржет при появлении на экране Валдиса Пельша или искренне восхищается репликой: «Мы не гангстеры, мы русские».

Ах, не гангстеры? Ах, русские? Ну, это еще хуже...

Я намеренно не затрагиваю здесь вопроса об антисемитизме, или антитюркизме, или антихохлизме Балабанова: во-первых, это не мое дело. Во-вторых, я не из тех осатанелых евреев, которые считают, что кого угодно можно ругать как угодно, а любое дурное слово про еврея — это уже фашизм. И ничего не фашизм. И процент бездарей среди евреев ничуть не ниже, чем среди чукчей, и грехов у богоизбранного народа не меньше, чем у русских, и среди антисемитов встречались превосходные писатели и кинематографисты (еще дай Бог израильскому кинематографу хоть один фильм на уровне даже «Брата-2», снятого оператором Сергеем Астаховым так, что хоть есть на что посмотреть). Мне плевать, антисемит Балабанов или нет. Я сам иногда, глядя в зеркало, чувствую себя то антисемитом, то русофобом — хотя перерву глотку любому, кто посмеет оскорбить любую из моих несчастных национальных половин. Речь идет не о национальных предпочтениях или антипатиях, а о подозрительно пафосном монологе Данилы Багрова в финале картины — о том, что не в деньгах сила, а в правде. Вот эта-то русская правда, как ее понимает Балабанов, и смущает меня больше всего: заключается она в полном отказе от любых ограничений, в том числе и морального толка. Если Багров — русский, идеальный русский, каким он задуман, — то я сильно сомневаюсь в том, что принадлежность к такому народу способна вызвать хотя бы подобие гордости. Непобедим такой народ ровно до тех пор, пока не найдется кто-то, обремененный еще меньшим количеством принципов. А такой рано или поздно найдется, потому что у этой бездны дна нет — по пути расчеловечивания можно двигаться практически бесконечно. Русские в Америке непобедимы, пока Америка в отличие от них живет по законам. В один прекрасный момент ей надоест, и тогда я этим гостям не завидую.

Собственно, некая попытка прорваться в другое измерение, придать своей дубоватой картине подобие гротеска, философского бэкграунда — у Балабанова наличествовала. Почти у всех героев есть братья. Это выводит на ту нехитрую мысль, что все люди братья, что родовые связи крепче деловых или идеологических, что именно они-то в конечном итоге спасут мир, — но, во-первых, такой пафос подозрительно напоминал бы финал меньшовских «Ширлей-мырлей», где все человечество оказывалось братцами Кроликовыми. А во-вторых, гротеск меньшовский был посмелей, поотважней балабановского — создателям «Брата-2» оказалось слабо отправить всю Россию на Канары, и они ограничились посылкой в Штаты братьев Багровых. Идея всеобщего обратания, то есть обрастания братцами, повисла — как и большинство чисто режиссерских идей «Брата-2». Сюжет не держится ни на чем. Общий смысл уже близок к «Ворошиловскому стрелку», что критика не преминула дружно отметить. Балабанов раньше произносил все слова о любви к Родине с иронией. Теперь, похоже, слово «русский» в его устах зацвело истинным пафосом.

В общем, Бог, может, и находится по ту сторону добра и зла. Но всех, кто захочет туда за ним последовать, — он незамедлительно лишает не только таланта, но и элементарного остроумия. Вследствие чего у самого перспективного режиссера поколения получается невыносимо скучный, затянутый, вторичный и несмешной фильм, который угодит разве что нетребовательному вкусу братка.

«А как же кассовые сборы?» — спросит иной читатель и будет прав. «Брат-2» идет в Москве при переполненных залах и под несмолкающие аплодисменты.

А я отвечу: ну и что же? В крупнейших кинотеатрах Москвы по вечерам яблоку негде упасть — это хоть и не самое дешевое, но и отнюдь не самое дорогое развлечение. Молодежи свойственно ходить в кино. Места для поцелуев и все такое. А делать по вечерам все равно нечего, особенно в провинции. В которой, кстати, комплекс национальной униженности особенно силен. Так что на кассовый успех сегодня обречено любое кино, кроме авторского, — с которым Балабанов всегда старался иметь как можно меньше общего, ибо авторское кино чаще всего многозначительно, водянисто и непрофессионально. А Балабанов, даже снимая провальный фильм, профессионалом останется в любом случае.

Другой вопрос — останется ли он режиссером, от которого чего-то ждут. На это мы будем посмотреть годика через полтора. Балабанов снимает быстро. Сейчас он задумал картину о якутах, болеющих проказой. Про сросшихся монголоидов он уже снимал. Хорошо, если шутит. А если нет?

Дмитрий БЫКОВ