Мужчина и женщина

ЗВЕЗДНО-ПОЛОСАТЫЙ РОМАН

Изредка в наш дворик на Огарева въезжала машина с флажком США. Все знали: гости — к Валерии Ефремовне. Поговаривали, что мужем ее был племянник Рузвельта, который в конце войны работал в американском посольстве. Сама Валерия Ефремовна разговоров на эту тему избегала.

Мы обычно встречались у лифта. Валерия Ефремовна подтягивала по ступенькам сумку на колесах — закупала на рынке, получив пенсию, кошачью еду.

— Чего вы боитесь? О вашей истории все давным-давно забыли, — в который раз уговаривала я ее дать интервью.

— Нет! В нашей стране ничего не забывается. Ничего!

И вдруг — сама пригласила:

— Но я расскажу вам только то, что можно рассказать...

Все-таки не отказ.

Она родилась в Одессе — так записано в паспорте, хотя сама Валерия Новикова не убеждена в достоверности этой записи. Мама ее была руководительницей женского джаза. Кем был отец — долго оставалось маминой тайной. Мама Валерию в нее посвятила перед смертью, дочери тайну раскрывать некому и незачем... Самым известным человеком в семье была тетя Клавдия Михайловна Новикова, звезда оперетты. После переезда в Москву Валерия с матерью жили у нее в Старо-Пименовском переулке.

— Старо-Пименовский, дом семь. Большая квартира, где часто собиралась блестящая компания: Барсова, Русланова, Гаркави, Гоголева... Гоголева и жила с нами рядом.

Меня учили музыке, английскому, немецкому, французскому языкам. Сама не знаю, зачем и почему так меня воспитывали! Это была ненужная роскошь в нашей стране — такое воспитание...

В сознании рожденных после Сталина конец 30-х окрашен в мрачные тона. Но ведь кто-то эти годы прожил радостно и безмятежно — по молодости ли лет, оттого ли, что не ждал на пороге беды, потому ли, что жил одним днем и не стремился к большему... Не берусь судить, обобщать — тем более. Но знаю, что, к примеру, Елена Николаевна Гоголева (она сама это мне рассказывала) переживала тогда безумную любовь к красавцу Всеволоду Аксенову, после репетиций в Малом театре они вдвоем через всю Москву отправлялись в Сокольники... верхом! И Гоголева носила специально сшитую для такого случая амазонку! Как это не вписывается в представление о Москве, погруженной в страх, ожидающей по ночам арестов. И ведь были они — аресты, и пытки, и беспросветные ночные страхи! Как и ночные прогулки верхом, амазонки, безумства любви, не подвластные страху...

В войну Новиковы не уезжали в эвакуацию. Валерия оканчивала школу, собиралась поступать в институт иностранных языков. А потом, в сорок пятом, в день Победы, произошло событие, перевернувшее всю ее жизнь.

— Моя приятельница Рита Горшкова пригласила меня в свою компанию. Там было несколько иностранцев. Мы были так счастливы, союзники казались нам родными, и мне сразу понравился тот, кто впоследствии стал моим мужем...

Двухметровый тридцатилетний американец, работающий в аппарате военного атташе американского посольства, и маленькая школьница, сдающая выпускные экзамены, — они в тот же вечер поняли, что созданы друг для друга.

— Я долго не приглашала его к себе. Он звонил по телефону. Ежедневно. Мы встречались у друзей... Потом мама попросила познакомить ее с «молодым человеком» — и пришла от него в восторг...

Я поступила в институт. Нас сразу послали на уборку картошки. Так что первый семестр я провела под дождем, в колхозе, и заболела...

Мы поженились в сорок шестом. Нам пришлось дважды регистрировать брак: в загсе и в посольстве США. Леон жил на Крымской набережной. А я здесь — ждала, когда наши дадут мне выездную визу. Не было сомнений, что я ее получу...

Ничто не предвещало беды. Бытовые проблемы Леон взял на себя, так что Валерии не приходилось отоваривать карточки, думать об одежде и обуви...

Особую радость им доставляли приемы в посольстве.

— Это было очаровательно! Играла дивная музыка, мы танцевали, был фуршет... Я чувствовала себя Золушкой на балу у принца...

— Где это происходило?

— Здесь, на Моховой. Желтое здание рядом с «Националем». Сейчас там какое-то управление, а тогда располагалось американское посольство. Впоследствии его перевели подальше от Кремля — на улицу Чайковского. Но чаще мы бывали в резиденции посла в Спасо-Хаусе. Возвращались домой под утро. У Леона был «Мерседес», белый — по тем временам цвет невиданный! Мы ехали ко мне, иногда Леон оставался ночевать. В восемь утра, не будя меня, шел на Тишинский рынок и покупал там всякую всячину... Мы были совершенно счастливы...

Валерия Ефремовна молчит, машинально перебирает старые фотографии. Вот они с мужем дурачатся на каком-то пикнике. В кустах — тот самый белый «Мерседес», единственный во всей послевоенной стране. Валерия и Леон кажутся здесь ровесниками. Возраст без пяти минут американки выдают лишь чистое открытое лицо и удивительные глаза, сохранившие детское восхищение жизнью...

— Как-то посол уехал в Париж на конференцию. И своему заместителю, генералу Мейлоку, оставил приказ, чтобы к его возвращению все сотрудники посольства, женатые на русских, были отправлены на родину. Он распорядился выдать визы их женам. Все это объяснялось соображениями государственной безопасности...

— Как вы узнали об этом?

— Боже мой, как я узнала! В тот вечер Леон пришел ко мне белый как полотно: «Я должен уехать, мне приказано уехать...» Он был уверен, что скоро мы снова увидимся. И в ОВИРе нам сказали, что случай легкий, я ни в чем не замечена, нигде еще не работала и никого из иностранцев, кроме Леона, близко не знала...

Я не поехала его провожать — не было сил. Он должен был плыть в Штаты на пароходе из Одессы. Прощались мы здесь, у меня. Я осталась дома в полном отчаянии...

Каждый день ходила в ОВИР — долго, очень долго... Таких, как я, русских жен было много — четырнадцать или пятнадцать. Мы изредка виделись в Спасо-Хаусе на приемах, посол нас какое-то время не упускал из виду... Иногда мне там приходилось выступать в роли переводчика — никто из моих подруг по несчастью не знал английского. Так продолжалось до сорок восьмого года.

— И тогда стало ясно, что вас никуда не выпустят?

— Да, в сорок восьмом... Дело в том, что мой муж обратился тогда с письмом к Элеоноре Рузвельт, вдове президента. Леон умолял ее связаться со Сталиным, похлопотать за меня. Элеонора Рузвельт написала мне письмо — в нем говорилось, что это слишком общий вопрос, чтобы решать его приватно, это такое безобразие, такое изуверство, что она считает нужным поставить этот вопрос на обсуждение в Организации Объединенных Наций. Я не хотела шума, понимая: чем больше они там шумят, тем хуже здесь нам...

Леон организовывал пикеты перед посольством СССР в Вашингтоне, к нему приезжали мужья русских женщин из Англии, Франции. Мы оказались в центре большой политической интриги. Я умоляла Леона прекратить борьбу, но он не мог смириться...

И однажды в ОВИРе ко мне подошел человек и сказал, что мне следует наконец определиться. «Если вы любите свою родину, вам следует развестись с мужем. Тихо, спокойно, ничего не заявляя, никому не объясняя...»

США были крайне заинтересованы в том, чтобы разрушить послевоенный миф о Советском Союзе — освободителе человечества от фашизма. Аресты женщин, не пожелавших разводиться со своими мужьями, в этой политической игре оказались как нельзя кстати. Сталин сам подарил американцам эту козырную карту, и сделал это именно тогда, когда в ООН шло обсуждение Декларации прав человека. С ее принятием в декабре 48-го рухнули последние надежды Валерии и Леона снова увидеться. Развод был оформлен без их ведения и согласия...

— Было физическое ощущение, что жизнь кончилась. У меня стали отниматься ноги. Я постоянно падала, разбивала голову... А потом и вставать не могла. Многие годы пролежала в постели, с задернутыми занавесками, с отключенным телефоном, запертая на ключ...

Маме прямо сказали: жизненное пространство вашей дочери — квартира. Шаг влево, шаг вправо — смерть. Мама никого не впускала в дом — ни родственников, ни друзей. Уходя, запирала меня. Потом — не помню, как я узнала, — ООН объявило 10 декабря — мой день рождения — Днем прав человека... В этот день посольство США было завалено посылками и подарками от моего несчастного мужа...

— Вы не ждали ареста?

— Я ждала его каждый день. Каждую ночь — ведь арестовывать приходили ночью. Но меня миновала эта чаша, не знаю уж почему. Может быть, моя история была слишком громкой? Хотя вон Зою Федорову посадили, а она кинозвезда, всеобщая любимица... Позже кто-то предложил обменять нас на так называемых «перемещенных лиц», бывших узников концлагерей, в вихре войны оказавшихся за границей. Хотя желающих было немного, но пятнадцать человек, думаю, нашли бы... Потом Сталин якобы кому-то сказал, что хочет пятнадцать тысяч человек за каждую из нас... Так все ничем и кончилось... Постепенно о нас забыли. И слава Богу!

В самом начале пятьдесят третьего жена моего двоюродного брата получила разрешение навещать меня. Мои родственники учились музыке, им было нужно пианино. Они пели, а я постепенно стала присоединяться к ним. И в консерваторию через год поступала на костылях. Я училась у Барсовой — она ведь знала меня с детства. После консерватории она пыталась пристроить меня в Большой, в другие театры — ничего не вышло. «Она не выездная...» Я поступила на работу в Москонцерт. Пела и в Колонном зале, и во Дворце съездов, но чаще на самых скромных площадках. Об артистической карьере пришлось забыть: стоило мне хоть как-то выделиться, тут же «перекрывали кислород» — так, кажется, теперь говорят?..

Писатель Александр Казанцев напишет об одном из ее выступлений в Зеленом театре парка «Сокольники»: «...Я услышал сильный, гибкий и звонкий, как хрустальная струя, голос... Блестящие рулады сверкали, словно их можно было различить в воздухе, они ослепляли... На соловьиный голос певицы характерным щелканьем отозвался в кустах соловей...»

Долгие годы она жила замкнуто, с оглядкой: страх не покидал ее.

— Только выйдя на пенсию, в начале перестройки, я смогла откликнуться на приглашение встретить Новый год в американском посольстве. Боже, что там было! Все собрались на меня посмотреть... Восьмое чудо света... Меня даже приняли в клуб жен дипкорпуса — как жертву культа...

— А что же стало с вашим Леоном?

— После того как ему послали документ об официальном разводе, я от него не получила больше ни одной весточки... Возможно, меня оклеветали... Я не знаю о нем ничего. Я ничего не знаю...

Больше она замуж не выходила.

Женщина, ходящая на рынок за кошачьей едой, принимающая изредка гостей из посольства США, раз или два в году посещающая приемы в Спасо-Хаусе, — это Валерия Ефремовна. Та, кто полвека назад называлась просто Валерией, — осталась в том времени, растворилась в нем почти без остатка.

Мерцающий след ее сломанной романтической жизни, бледная тень Золушки на сказочном балу в послевоенной голодной Москве — угадываются лишь на фотографиях. Как и образ ее прекрасного принца...