Коротко

Новости

Подробно

ГАЛИНА УЛАНОВА: «Я НИКОГДА НЕ ВЕЛА ДНЕВНИК…»

Журнал "Огонёк" от , стр. 13

Теперь уже никто никогда не узнает, что скрывалось за скрупулезным перечнем спектаклей и партий, из которого, собственно, и состоит ее заветная тетрадь. Галина Сергеевна собиралась расшифровать это сама и описать все в книге, работу над которой намеревалась закончить через три года. Она просила, чтобы Господь отпустил бы ей еще три года (до 90 лет), для того, чтобы написать книгу. «И хватит, дальше жить уже как-то неприлично», — шутила она.
Мы не успели напечатать при ее жизни это интервью. Теперь, когда великой балерины не стало, каждое ее слово наполняется особым смыслом, и появился соблазн дописать что-то из сказанного не для печати. Но мы решили ничего не менять и публикуем текст в том виде, в котором он был подготовлен в рубрику «Личные вещи».


ПохороныУланова 1

Ко всем, кто интересуется ее персоной, в частности к журналистам, Уланова относится крайне настороженно. Правда, без раздражения. А может быть, просто умело это скрывая:

— Что может быть интересно читателям «Огонька»? Эпизоды из моей жизни, мои секреты? Об этом я говорить не стану. Во-первых, потому что все это не так-то просто, и в двух словах в интервью об этом не расскажешь. А во-вторых, я намерена писать книгу. Как хотите это называйте — воспоминания, жизнеописание, мемуары — вот для нее я и храню все то, что могла бы рассказать. Но не о себе лично, не о том, какая я, а о времени, вернее, о временах, в которые мне довелось жить. Я ведь родилась в Петербурге еще во времена Николая II, пережила Октябрьскую революцию, Отечественную войну... Так что рассказать есть что. А журнал — это сиюминутное чтение в метро, чтобы время скоротать. Поэтому для журнала, наверное, нужно что-то более легкомысленное. Я обычный человек, живу обычной жизнью, не ангел, крыльев у меня нет.

Но ведь есть кто-то или что-то единственное, кому (чему) доверяешь, если не все, то многое. Люди? Близких людей у нее теперь нет. Три года назад умерла Таня — наверное, единственный по-настоящему близкий человек в ее жизни, которая была для Улановой как дочь. «Ей было чуть за шестьдесят, — говорит Галина Сергеевна. — Жить бы еще могла. Теперь она за мной оттуда наблюдает». Фотография Тани стоит у нее на тумбочке в гостиной, и Уланова призналась, что почти каждый вечер беседует с ней, рассказывая о том, что произошло в течение дня.

— Таня для меня теперь стала как бы судьей, я чувствую нашу духовную связь даже теперь, после ее смерти. Она за мной наблюдает. Вы скажете, что это бред, но мне все равно, что вы об этом думаете. Я это чувствую.

Уланова 2

Ее мужчины, мужья? Были, конечно. Но как показывает жизненный опыт, это явление приходящее и проходящее. И Галина Сергеевна не слишком-то охотно об этом распространяется. Почему?

— Моя личная жизнь не нужна человеку в метро. Понимаете? Ведь в жизни все не так просто, и если говоришь о чем-то, о каком-то отдельном эпизоде, то надо добавлять еще долгую предысторию, надо пояснять, когда, с кем, почему и как. Это ведь интимные вещи, об этом не расскажешь. Мы долгое время прожили с Завадским, но жили мы, будучи в браке, порознь — он в квартире у мамы, а я здесь, на Котельнической. И это не потому, что нам было неинтересно друг с другом, наоборот — два творческих человека только так, на мой взгляд, и могут существовать. Он приходил ко мне, чтобы отдохнуть. Мы даже мало разговаривали, он просто садился в кресло напротив телевизора и долго смотрел его. Ему было достаточно просто моего присутствия. Опять, это всего лишь эпизоды. Наша жизнь состояла из его работы и моей работы. Трудно говорить об этом, это мое, интимное.

У нее часто проскальзывают слова «интимные вещи», то есть очень личные. Многое и многих она характеризует именно этим прилагательным и не пускает любопытствующих дальше — все, нельзя, это уже разговор об интимном...

Самая большая тайна легендарной балерины XX века — ее дневник. Первую запись в этой толстой тетради в прочном (теперь уже таких не выпускают) дерматиновом переплете Уланова сделала в 1928 году, едва закончив школу имени Вагановой в Ленинграде.

— Я начала вести эту тетрадь, потому что в моей жизни начался новый период. Детство закончилось, и что будет дальше, абсолютно непонятно — возьмут ли меня в театр, не возьмут, как вообще сложится жизнь... Но я вас разочарую — это не дневник. Дневников я не вела никогда в жизни. В этой тетрадке перечень, где, когда и что я танцевала. Для меня это важно. Вот я посмотрю записи: такой-то такой-то спектакль в таком-то году, и тут же вспоминаю сопутствующие обстоятельства. — Вот так легко и просто Уланова развеяла в пух и прах миф о таинстве этой старой тетради в зеленом переплете, любовно перевязанной красной ленточкой.

— Галина Сергеевна, а когда вы сделали последнюю запись?

— Последнюю, наверное, я еще не сделала. Продолжаю записывать дорогие для меня вещи — стихи.

Уланова 3

Нет, отнюдь не любимые строки любимых поэтов. Эти стихи посвящены ей. Авторы их — знакомые и незнакомые люди. Кто-то видел ее на сцене, с кем-то судьба свела во время гастролей или отдыха.

— Эти стихи исполнены любви. Но не подумайте, пожалуйста, что с этими людьми у меня обязательно были амурные отношения. Очень часто те, кто их писал, представляли меня такой, какой они хотели бы меня видеть. Хотя на самом деле все было иначе. И я другая. Но, что поделать, воображение художника не знает границ. Вот, тут один товарищ, с которым мы встречались на отдыхе, почему-то слишком меня опоэтизировал и воспевает мой красный купальник как нечто божественное... Мне это непонятно, но это его взгляд на меня, его отношение, и поэтому я это храню, это ведь тоже часть моей жизни, пусть даже мимолетная и смешная.

Кстати, публиковать эти стихи в своей книге Галина Сергеевна не намерена. Категорически. Ни в коем случае. Потому что это, опять же, интимные вещи, их нельзя показывать никому и никогда.

Правда, она прочитала мне одно стихотворение, перебивая себя смешными комментариями, о том, как все было на самом деле. Но в журнале его публиковать не разрешила.

Опять: «Это интимное». Шлагбаум, дальше нельзя.

Человеку нужны тайны. Зачем? Потому что в закрытости — определенная защита. «Я всю жизнь живу в шорах» — так она сама себя определяет. Вряд ли это от безразличия или страха. Просто каждый находит удобную нишу для существования. Для кого-то это бесконечное скитание по душам и проблемам ближних, а для кого-то — жизнь внутри себя. Для Улановой более приемлемо второе.

Она обожает бывать на природе, там где есть поле, лес и обязательно вода. Она разговаривает с деревьями и травой. И, наверное, это единственное, чему Уланова открывается полностью. А вода — вторая страсть после балета. Мало кто знает, что Уланова мастерски управляет лодкой и байдаркой.

— Я могу грести часами. Многие удивлялись, что я не устаю и умею держать лодку. Я одна уплывала далеко-далеко, направляла лодку в высоченные камыши и там ложилась в ней и подолгу смотрела в небо... Природа — это то, что дает мне силы.

Она никогда не делала «подтяжек» лица. У нее на лице — ее годы, ее жизнь. Она естественна и в этом прекрасна. Она всегда (кроме дома) ходит на высоких каблуках, каждое утро обязательно делает упражнения — разогревается, растягивается. И признается, что теперь понимает и чувствует в балете гораздо больше, чем тогда, когда делала те же самые упражнения, готовясь к выходу на сцену.

Природа создала ее такой, что о фигуре не очень-то приходилось заботиться. Когда выступала, весила 50 кг, сейчас — 45. «Сейчас я даже в лучшей форме», — замечает Уланова. Она никогда не ела и не ест ничего жареного, только вареное. «Я и сейчас, с утра, прежде чем ехать в Большой на занятия, ем только одно яблочко. А приеду — потушу себе кабачок, приготовлю что-нибудь легенькое. Мне много овощей привозят друзья, я никогда их об этом не прошу, просто сами звонят и говорят, что сейчас приедут, привезут мне чего-нибудь с дачи. А две недели назад я приехала из Большого и увидела у своей двери целое ведро клубники. Кто его оставил, понятия не имею, никто из знакомых не признается. Но я все равно благодарю этого неведомого человека...»

Уланова 4

Курить? Когда-то она этим баловалась, для того чтобы поддержать фигуру, не располнеть. Но не втянулась.

Она сама готовит себе еду, сама делает уборку в этой огромной четырехкомнатной квартире (не каждый день с ведром и тряпкой, разумеется), сама выносит мусор и ходит по магазинам. Приходящей помощницы у нее нет.

— Раньше меня берегли, — смеется Уланова. — Раньше у меня убирались. Но та женщина умерла, а кого-то приглашать и потом ходить за ним по пятам, говорить, где должен лежать нож, а куда поставить тарелку, нет, уж лучше самой все потихоньку делать.

И делает. Тихо. Медленно. Пусть где-то не стерта пыль, — ее это не очень-то и волнует, пусть где-то в беспорядке свалены газеты и журналы, которые она привыкла читать на ночь. «Я одна, для кого мне чистоту наводить? Будут силы — уберу».

Редкость — она умеет слушать собеседника. Она никогда не перебивает, не упивается собственным монологом.

Сегодняшняя жизнь Галины Улановой лично у меня не вызывает ощущения сочувствия или сожаления. О чем? Казалось бы — одна, годы... Ей есть чем заняться — и вовсе не от скуки — едва уйдя со сцены, она по сей день репетиторствует в Большом театре, допоздна читает, готовится писать книгу.

Она принимает как данность свое долголетие, но при этом не чувствует себя старухой. Она спокойно говорит о смерти, она не фонтанирует энергией и эмоциями по поводу и без повода, она не утомлена жизнью, несмотря на довольно-таки плотный рабочий график. Она спокойна и самодостаточна.

P.S. Прощаясь, Галина Сергеевна кивает на мой излюбленный черный свитер:

— Как же вы так легко одеты, не холодно?

— Я сначала вышла из дома, а уже потом поняла, что на улице не так тепло, как я это себе представляла, — поясняю.

— Замерзнете ведь. Постойте, я вам дам свою накидку, — и я почему-то не отказываюсь. Она вынимает из шкафа моднейшую бирюзовую накидку, внимательно следит, чтобы я ее правильно надела (не абы как, а чтобы непременно закинула через плечо длинную часть воротника), сама закрепляет булавкой полы, чтобы не раздувал ветер... — Все, теперь идите. Порядок!

Она провожает меня до лифта, и уже готовая войти в него, я напоследок спрашиваю:

— Галина Сергеевна, так неужели эти ваши дневники никто никогда не читал и не прочитает?

— Никто и никогда. Это умрет вместе со мной.

Ольга ЛУНЬКОВА

Фото Х. Христова, В. Киселева, архив «Огонька»

Комментарии
Профиль пользователя