Коротко


Подробно

Культура

Культура


Что мы читаем...

Татьяна ТОЛСТАЯ, писательница:

Толстая

— Одни из лучших мемуаров, которые я за последнее время прочла, — это «Надежда Яковлевна» Эммы Герштейн во втором номере журнала «Знамя». Мемуары, написанные хорошим человеческим языком, — это и правдиво, и интересно, и полноценно. Мне кажется, что наш народ за десять лет с начала перестройки просто фантастически утратил свою память, разум, вкус, а мемуары — это именно то, что нужно для поддержания исторической памяти народа. Без нее народ еще глупее, чем обычно. Я и сама стараюсь сейчас делать что могу в этом жанре. Я пишу книгу, которая связана с моей семьей — бабушками, дедушками, прабабушками... С теми, кто жили в XIX и XX веке и просто были интересными людьми. Здесь есть все, что меня интересует, — человеческие истории и особенности людей.


Сигурд ШМИДТ, историк, член-корреспондент Российской Академии наук:

Шмидт

— Библиотека у меня богатейшая, доставшаяся еще от отца, Отто Юльевича Шмидта. К тому же мне из-за возраста все труднее бегать в Ленинку, и я предпочитаю, чтобы книги по темам, которыми я занимаюсь профессионально, были у меня дома. Это не только эпоха Ивана Грозного, но и история Москвы, история интеллигенции, о которой я все больше пишу.

Но, знаете, я перестал как следует следить за новейшей литературой. Летом я с огромным наслаждением и умственным ростом перечитал молодого Толстого. Мне открылось очень многое и в понимании Арбата, которым я сейчас занимаюсь, и в понимании того, чем было тогда русское общество.

Начал читать «Войну и мир», и, Боже мой, какое наслаждение — первые главы! У меня была статья об интеллигенции, где я писал, что это слово придумал не Боборыкин, его употребил еще Жуковский при жизни Пушкина. А тут я читаю о впечатлении Пьера, который приехал к Анне Павловне Шерер, где, как он знает, «собрана вся петербургская интеллигенция». То есть Толстой употребил это слово в том же смысле, что и Жуковский. У меня есть работа «Пушкин и дипломаты» об архивных юношах, но я и внимания не обращал, что, оказывается, Илья Андреевич Ростов устроил-то Николеньку архивным юношей, а тот потом сорвался и ушел в армию!

Недавно в передаче «Час пик» я назвал минувший год «годом тусовки». Но салон мадам Шерер — типичная «тусовка». И та же «интеллигенция», и тот же типичный «дебил» князь Ипполит, и Пьер выделяется не только большим ростом, но и естественностью, которая на этих «тусовках» утрачивается.

Вообще же с годами я все больше возвращаюсь к Пушкину. Из современников, я понимаю, все больше остается Булат Окуджава. Он ведь не только поэт-мыслитель, он еще — добродумающий человек, что очень существенно. Потому что ума нам и самим хватает, а вот сочетания ума с теплом, того, что называется мудростью, сильно недостает.


Александр ИВАНОВ, хозяин издательства «Ад Маргинем» и книжного магазина
«Шекспир и Ко»:



Иванов

— Я читаю параллельно сразу несколько книжек. Одна из них, стыдно признаться, «Желтая стрела» Виктора Пелевина (М.: «Вагриус», 1998 г.). Вообще издательство «Вагриус» — это супер. На Франкфуртской книжной ярмарке загнали какого-то нашего местного писателя крупнейшему американскому издательству за 190 тысяч баксов. Выдали его за «нового Булгакова», перевели одну маленькую главку, действительно похожую на «Мастера и Маргариту»! Это аналогично тому, как они же полгода назад продали южнокорейцам роман «Пьер и Наташа». Те, бедные, решили, что это архивная находка продолжения толстовской «Войны и мира». Купили его за 90 тысяч долларов, отдали экспертам, а те говорят: «Нет, это не Лев Толстой. Это другой». Южнокорейцы звонят в Москву: «Господа, в чем дело?» — «А мы и не говорили, что это Толстой. Это лучше, чем Толстой!».

Пелевин — талантливый беллетрист, у него есть легкое дыхание рассказчика. Буддистские завороты мне нравятся меньше.

Листаю философские книжки. Замечательный «Внутренний опыт» Батая вышел в питерском издательстве «Аксиома». Очень хорошую книжку издала Ирина Прохорова в «НЛО» — переписку Бориса Пастернака с первой женой. У нас в «Ад Маргинем» сейчас в типографии лежат пять книжек. Одна из них вполне отвечает принципу русского книгоиздательства: «Издать — и умереть». То есть разориться, заложить мебель, жену, детей. Эта книжка — полный архив основателей российского концептуального движения, группы художника Монастырского «Коллективные действия». Это действительно живая легенда...

Записали Игорь СЕМИЦВЕТОВ,
Анастасия ВОРОНОВА

Книги недели

Сара Брэдфорд. «Елизавета II». Биография Ее величества королевы. М.: «Вагриус-Захаров», 1998. 512 с.

Обложка 1

Расслабившись, вы сидите в глубоком кресле с книгой в руках. Житейские заботы побоку. Вы ставите себя на место героини биографического романа — королевы. На вашей голове ее корона, по усталой душе разливается тепло. Это одно из последствий демократии — всякий воображает себя исключительно существом королевских кровей. Теперь вообразите настоящую королеву, которая существует только для того, чтобы все вообразили себя ею — нелегкая ноша.

Начнем, однако, с начала: королевская особа не может появиться ниоткуда, ее порождает династия. О дедушке нынешней английской королевы Георге V говорили, что «он терпеть не мог Советскую Россию, лакированные ногти, курящих женщин, коктейли, игривые шляпки, американский джаз и моду уезжать на уик-энд за город». Ко всему этому он еще был достаточно самокритичен: «Я вовсе не умен, но я общаюсь с таким количеством умных людей, что лишь полный идиот не научился бы у них уму-разуму».

Папа Елизаветы II — Георг VI, был, в свою очередь, человеком неуверенным в себе, сильно заикался, боялся высоты и скопления людей. Однако недостатки свои возмещал желанием их преодолеть. Королева-мать, которой, как мы недавно узнали из газет, 97 лет и она сломала шейку бедра, прогуливаясь у конюшен внука, — особа шотландского происхождения. В частности, именно в ее родовом замке произошло известное по «Макбету» убийство Дункана, и на полу там до сих пор видно кровавое пятно.

Вообще же если королевская профессия чем-либо и отличается, так это публичностью. Скажем, до середины нынешнего века сохранился обычай, что при рождении наследника короны должен присутствовать министр внутренних дел, а некогда была должность подтиральщика монарших задов. Поскольку король всегда на виду, умение представительствовать прививалось с детства. Нынешняя королева с ее любовью к аккуратности и порядку в этом смысле идеальна. Она умеет держать под контролем как саму себя, так и окружающий ее мир. Недаром говорят, что она ходит по дворцу и выключает лишний свет, чтобы зря не тратилось электричество. Ее идеально дополняет муж, принц Филип, горячий и непредсказуемый, умеющий всегда ляпнуть что-нибудь недипломатическое. Особенно досталось от него политикам и журналистам.

Державный покой и предсказуемость Елизаветы II словно специально оттеняется непротокольными вывертами ее родственников. Началось все с ее сестры Маргарет, которая хотела выйти замуж за разведенного мужчину, что едва не вызвало национальных волнений, а заканчивается уже на наших глазах историей принца Чарльза и леди Ди.

Книга занимательна как скандальными подробностями, так и описанием ритуалов королевской жизни. Взять хотя бы придворную номенклатуру: кто ходит за покупками, кто читает письма от детей, кто создает приятную атмосферу общения, кто заведует королевским кошельком. С одной стороны, королева всегда обречена «выглядеть королевой», то есть с десяти утра быть уже в шляпке и вечернем платье. С другой стороны, Елизавету II видят и в деревенском платочке, и в охотничьем костюме наездницы, поскольку больше всего она любит лошадей и собак. Например, высшей наградой Уинстону Черчиллю она посчитала разрешение на случку его кобылы со своим королевским скакуном. Да и вообще о лошадях и коневодстве она рассуждает гораздо охотнее и увереннее, чем о литературе и искусстве.

Книга, конечно, заканчивается историей принцессы Дианы, а жалко принца Чарльза. Чем больше в нем обнаруживается чисто человеческих свойств, тем нелепее он выглядит в глазах зевак. Неудивительно, что он занимается духовными поисками себя и антропологией — надо ведь выяснить, что это за такой биологический вид, над которым ему выпадает царствовать.

Тем временем история королевы Елизаветы II продолжается.

* * *


Владимир Уфлянд. «Рифмованные упорядоченные тексты». СПб. «Блиц», 1997

Обложка 2

«Ночью слушал «Би-би-си», что творится на Руси. Утром сбегал на Лубянку. Сам себя разоблачил. Благодарность получил. Дали денег на полбанку».

Писать рецензию на книжку Владимира Уфлянда столь же приятно, как ее читать: цитируй ее напропалую, чтобы всем было хорошо: «Много в мире дураков, / служащих, рабочих. / Я, однако, не таков. / Я умнее прочих». Уфлянд, как новый Грибоедов, создан, чтобы быть разобранным на пословицы. Он и был разобран своими друзьями-поэтами, раз и навсегда уловившими его неподражаемый поэтический голос. Говорят, что именно Уфлянд, наряду с Красовицким, был одним из двух поэтов, оказавших решающее влияние на молодого Бродского. Во всяком случае, его стихотворение 57-го года Бродский цитировал часто и с удовольствием: «Мир человеческий изменчив. / По замыслу его когда-то сделавших. / Сто лет тому назад любили женщин. / А в наше время больше любят девушек. / Сто лет назад ходили оборванцами, / неграмотными, / в шкурах покоробленных. / Сто лет тому назад любили Францию. / А в наши дни сильнее любят Родину». И так далее. Такие стихи входят в читающего сразу — ощущением и уроком свободы.

Стихами Уфлянда началась ленинградская стихотворная оттепель. Его питерский круг — Бродский, Лев Лосев, Довлатов. Его излюбленная тема — пьяный рай родной земли, где лубок сопряжен с тотальной иронией, а ранний Заболоцкий с современной поэту лианозовской школой «баракко». Неудивительно, что Уфлянд был обречен на непубликацию и неизвестность широкому читателю. Его первые книги у нас в стране вышли, когда поэту было сильно за пятьдесят, и только к шестидесятилетию появился нынешний, наиболее полный сборник его раритекстов, текстопуссов и прочих текстрок тиражом... 1200 экземпляров. Тем радостней тому, у кого есть хотя бы один из них. Напоследок открыл наугад и прочитал: «Придут иные времена. / И будет издали видна / Россия в новой своей славе / Мне, возлежащему в канаве». И то сказать.

Игорь СЕМИЦВЕТОВ

Фото В. Плотникова, П. Кассина

Журнал "Огонёк" от 29.03.1998, стр. 10
Комментировать

Наглядно

валютный прогноз

Социальные сети

обсуждение