Вопросы на засыпку
Mass Media
Кажется, что самый легкий хлеб на телевидении — беседа с известным человеком. Проблема только в том, чтобы заполучить знаменитость. Ты ее спрашиваешь, она вежливо отвечает. Тебе лестно, ей приятно, зрителю любопытно. Вернее, когда-то было любопытно
Когда государственное ТВ стало обретать человеческое выражение лица и на экране стали звучать человеческие интонации, деликатный вопрос Урмаса Отта к Родиону Щедрину, на какой марке он предпочитает ездить, или признание Раймонда Паулса тому же Отту, что он когда-то сильно пил, казались колебанием краеугольных камней. Зритель отказывался верить своим ушам: неужели об этом можно говорить под пристальным взглядом гостелекамер?
Несколько позже стало хорошим тоном расспрашивать большого человека о зарплате и личном достатке. Потом — о любовных похождениях. (Покойный Владислав Листьев любил смущать именитого собеседника вопросом в лоб: ходок ли он?)
Наконец, когда здоровое обывательское любопытство было удовлетворено, пошли разговоры «за политику» новой демократической власти. И самыми расхожими стали разговоры о нищих старушках, беспомощных стариках и богатых нуворишах.
Из кухни в гостиную
Конечно, все эти телесалоны и телегостиные заменили «советские кухни», с коими связано так много ностальгических переживаний у отечественной интеллигенции. Не случайно взглядовцы начинали с того, что выстроили в студии интерьер типовой домашней кухни, на которой молодые ведущие под присмотром опытных международников обсуждали какие-нибудь двусмысленные коллизии советского быта.
То была игра, хотя и приближенная к реальным условиям. С крушением советской власти игра в общение на телеэкране перешла в общение посредством телеэкрана, которое почти тут же принесло горькое разочарование.
Из пустого в порожнее
Вдруг выяснилось, что беседа, лишенная изюминки запретности, флера полулегальности, пресна и безвкусна, как дистиллированная вода. Выяснилось, в частности, что, когда стало можно говорить обо всем, говорить стало не о чем. Ну вспомнили ведущий с гостем, какими они были отважными. Или какими кретинами были партийные функционеры. Поплакались на невнимание правительства к культуре и к человеку культуры. А больше и спросить не о чем и ответить не на что.
К тому же частое появление ведущего на экране способствует не только росту его популярности, но и его выхолащиванию. Уже недели через три видишь, что он скребет по дну: одни и те же вопросы, одни и те же их повороты, одни и те же резоны, позы, подводки.
В редком случае Борис Ноткин, повстречавшись с известным мастером культуры, не поинтересуется: как он при своей духовности, талантливости ощущает себя в условиях, когда все зависит от денег? Не унижает ли его это?
В исключительном случае Андрей Караулов, сев напротив известного политика, не заглянет к нему в глаза и не спросит, не совестно ли ему заниматься политикой?
Анэля Меркулова обязательно спросит про Бога в душе. Даже у Зюганова с Жириновским. А Павел Горелов с Александром Крутовым непременно поинтересуются про Россию и государственность в той же душе.
Кризис жанра
Жанр исповедальной беседы вдруг как-то разом обветшал. Все эти душеспасительные коллоквиумы и симпозиумы сильно стали походить на эмблематичную передачу времен застоя — «От всей души» с Валентиной Леонтьевой в главной роли.
Нынешних душеспасителей объединяет не идеология. И уж тем более не разъединяет. Партийно-политические пристрастия у них могут быть и полярными. Без бинокля видно, что Ноткин и Молчанов тяготеют к демократам, Горелов и Крутов — к национально-патриотической оппозиции. А Караулов, вступив в партию социалиста Шаккума, исповедует шекспировский принцип «чума на оба ваших дома». Объединяет всех только страсть к пастырству. И не по отношению к собеседнику в кадре, а по отношению к телезрителю.
Нет на сцене более скучного типа, чем резонер, будь то фонвизинский Стародум, сухово-кобылинский Нелькин, чапаевский Фурманов или гельмановский секретарь парткома. Какой великий артист его бы ни играл.
А наши телеисповедники далеко не великие артисты. Потому не сразу поймешь, что больше раздражает: роль или исполнение.
Поскольку моралите всегда одно и то же, телезритель вправе ожидать разнообразия в манере «игры». Нельзя сказать, что все телерезонеры совсем уж на одно лицо. Но почти все их телеобразы настолько одномерны, что кажутся проявлениями мании.
Молчанов — мания аристократической интеллигентности. Несет крест утонченной культуры.
Меркулова и Владыкина — мания христианского сострадания и всепрощения.
Караулов — мания гражданской совести. Выглядит человеком, утомленным пороками мира.
Ноткин — мания светскости. С легким сожалением, что не все так импозантны и не каждый способен наслаждаться жизнью.
Мизансцены
Как и все исповедники-проповедники, ведущие нередко попадают в этический просак.
Караулов так и не заметил, что снисходительно-сочувственным отношением к Дмитрию Лихачеву поставил себя и собеседника в сомнительное положение. Излюбленный карауловский прием — предложить своему визави откровенно, со всей чистосердечностью поговорить о нем.
Самодовольный и амбициозный собеседник сразу покупается, входит в роль и на пару с интервьюером творит памятник самому себе. А для человека действительно скромного и деликатного начинается мука: и не отвечать неудобно, и рассуждать о себе в третьем лице стыдно.
Еще у Караулова пунктик — ставить ребром риторический вопрос и требовать категоричного ответа. Например, сатирику Михаилу Задорнову: «Почему в России все так быстро переходит в свою противоположность?» Или: «А ты очень любишь жизнь?»
Все это проникновенно, на полном серьезе. И все не требует никакого ответа, кроме многозначительной паузы, якобы обозначающей высоту духовного парения собеседников.
Другие исповедники здесь попроще. У Ноткина и Ганапольского, по их признанию, барометром является теща, и оба стараются, «чтобы теще было интересно». Ноткин недавно расспрашивал с таким «тещиным» прицелом крупного пропагандиста советских времен Генриха Боровика, забыв вспомнить, как тот изворачивался по телевизору, оправдывая расстрел южнокорейского лайнера. Видимо, это не было интересно теще Ноткина.
В поисках жанра
Наши знаменитые телерезонеры все еще не поняли, что душеспасительство и пастырство — не их дело.
Их дело — вывернуть собеседника наизнанку, выпытать из него то, о чем он предпочел бы умолчать, представить его перед публикой не таким, каким он хотел бы казаться. Дело это требует таланта, профессиональных навыков, конкретной подготовки и стремительной реакции. Иначе получается, как у Ноткина, который умиленно слушает Грачева, разглагольствующего про матерей, которые-де умоляют военкомов взять сыновей в армию, чтобы там их подкормили. Хотя только накануне проскочило сообщение о случаях дистрофии в военных частях.
На Западе тоже есть звезды-телеинтервьюеры. Самые известные — Ларри Кинг и Барбара Уолтерс. Но их слава выросла не из склонности к расслабленной болтовне со знаменитостями. Каждое их интервью — дуэль. Их побаиваются, но к ним тянутся. Потому что понимают: устоять в поединке с Барбарой или Ларри — значит прибавить в популярности.
А у нас это большей частью гоголевские разговоры — дамы просто приятной с дамой приятной во всех отношениях.
Юлий БОГУМИЛОВ