Коротко

Новости

Подробно

5

Стертая память

Российская армия ушла из Польши двадцать лет назад. Что осталось?

Журнал "Огонёк" от , стр. 22

Двадцать лет назад Россия начала выводить из Европы свои войска. 17 сентября 1993 года последний наш солдат покинул польскую Легницу, где располагался сначала штаб Северной группы войск, а потом Главное командование западного направления. Легницу называли Малой Москвой. Что с ней стало сегодня и как вспоминают наше присутствие поляки и русские, выяснял "Огонек"


Марина Ахмедова, Легница, Польша


Алексей Николаевич, преподаватель истории из Беломорска, стоит у входа в тоннель. На нем серые брюки, коричневая куртка и летние туфли в дырочку. В руке — карта Легницы, свернутая в трубочку. Стены тоннеля исписаны мрачными граффити. На том конце брезжит свет. В город можно попасть только тут.

Алексей Николаевич оборачивается на ржавеющее железнодорожное полотно. Подавляет вздох. Рядом — его сестра Татьяна. Она одета в серый кардиган, маленькие черные туфли на наперсточном каблуке, вокруг ее шеи намотан шарф, свернутый на конце в розочку. Они — дети советского военного, служившего в Северной группе войск в Легнице.

— Вот здесь проходили съемки "Малой Москвы"*,— показывая на полотно, говорит Алексей Николаевич таким тоном, словно сообщает исторический факт.— Сюда в начале фильма прибывает состав...

— И Светлана Ходченкова выходит на перрон...— вставляет Татьяна.

— Но такого здесь не было,— поблескивает глазами из-под очков Алексей Николаевич.— Сюда приходили отдельные вагоны с почтой, контейнерные составы, а пассажирские — никогда. Женщина, которая стала прототипом главной героини фильма, была нашей соседкой. Она повесилась.

— Она действительно, как показано в фильме, полюбила польского офицера и за это была убита сотрудниками особого отдела? — спрашиваю я.

— Ну что вы...— посмеивается Алексей Николаевич.— Просто режиссер слышал эту историю, и она нашла у него свое...— он морщит нос, подбирая подходящее слово,— отражение.

Тоннель выводит на станцию железнодорожного вокзала. Там Алексей Николаевич снова останавливается и, кажется, принюхивается. Но город ничем не пахнет.

Если армия стоит в городе, то грузовик становится пассажирским транспортом

Фото: Getty Images/Fotobank

Дети оккупантов


Алексей Николаевич, ни разу не сверившись с картой, семенит в сторону от вокзала. Ступает так уверено, словно каждый день ходит по этой дороге.

— Вы в истории Легницы ориентируетесь? — через нос спрашивает меня он.— Поначалу тут было польское поселение, а в 1241-м произошло большое сражение с татарами. В нем на стороне поляков принимали участие чешские и немецкие рыцари. Потерпели поражение. В XVI-XVII веках этой землей уже владела Пруссия, а большая часть города была построена немцами.

Мы проходим мимо замка, стоящего на земляном валу, ровно утрамбованном в полукруг.

— Идет много споров по этому замку,— продолжает Алексей Николаевич.— Одни говорят, что когда наши части вошли сюда, здесь сидели немцы. Завязался бой. Но у нынешних поляков засело в голове, что это русские подожгли замок 9 мая, празднуя день победы. Логика поляков: русские — варвары... Еще при нас многие дома были разрушены, и наши солдаты разбирали развалины.

— Что бы они тут делали без наших солдат? — вздыхает Татьяна.

Польский автор Войцех Кондуша в своей книге "Малая Москва", посвященной Легнице, назвал советские войска, находившиеся в городе с 10 февраля 1945 года, оккупационными. Когда они вошли в город, писал он, тот не был сильно разрушен. В элитном районе нетронутыми и как будто в приветливом ожидании новых жильцов стояли виллы и особняки, брошенные немецкими адвокатами, врачами и промышленниками. В них и поселились генералы, а также представители высшего офицерского состава. Солдаты заняли комплексы немецких казарм, военный аэродром, госпитали, школы, театр, ратушу, академию и 470 жилых домов. А вообще, Легницу для размещения Северной группы войск выбрали потому, что в ней удобно пересекались пути, ведущие с Востока на Запад.

— А в вашем детстве город чем-нибудь пах? — спрашиваю Татьяну.

— Сажей,— отвечает она.— Это же старые немецкие дома, в них топили печи. Военным выдавали уголь. Я помню, подвозили его на машинах, папа разгружал и спускал в подвал. А как зима наступала, прибегал домой и топил.

— Легница вам снится?

— А почему мы здесь? — останавливается Татьяна.— Она все время снится. И всем одно и то же. Все идут по Легнице и не могут дойти до своего места. У каждого место свое. У меня, например, магазин П, он был построен в виде этой буквы, у кого-то — цукерния. Человек хочет купить конфет, идет-идет, но едва место покажется, он сразу просыпается. Это подсознание хочет сюда вернуться.

— Зачем?

— А мы счастливы здесь были,— на выдохе говорит она.— У нас было счастливое детство. Ведь что значило в те времена для ребенка жить в Польше? Это значило, что были оба родителя, не приходилось считать деньги, как семьям в Союзе. Что папа был не алкоголик.

— И самым страшным воспоминанием из детства стала повесившаяся соседка?

— Совершенно верно. А магазина П уже нет, на его месте стоит торговый центр.

— Получается, больше нет вашего места?

— Есть. Наша квартира, в которой мы жили.

Мы делаем поворот, и нам открывается костел, который башнями тянется вверх, как и положено готическому строению, но кажется, не раздвигает атмосферные слои, показывая, что Бог есть и он близко, а, наоборот, приседает под ними. Костел сложен из красных кирпичей, нижние бока которых покрыты черной сажей.

— Он черный, как будто горел! — ахает Татьяна.— Леш, ведь в нашем детстве он был не таким?

— Просто, Таня, в детстве, мы на все смотрели другими глазами,— отзывается Алексей Николаевич, заходя в костел.

— Ходить сюда было запрещено,— пронзительным шепотом говорит Татьяна, хотя в костеле пусто, только статуи тихо стоят по углам.— Родители нас стращали, чтоб сюда не бегали. Но мы все равно забегали и выбегали. Здесь было страшно... Страшно — все. Православную церковь мы не видели, и этот костел был нашим первым знакомством с религией. Мы очень завидовали польским девочкам, когда их на первое причастие одевали, как невест, в белые платья. А еще у нас было поверье — встретишь на улице монахиню, замуж никогда не выйдешь.

— Та сцена в "Маленькой Москве", где тайно крестили ребенка, скорее всего снималась в этом костеле,— замечает Алексей Николаевич, с исследовательским интересом оглядывая стены и витражи.

Перед костелом лежит кусок старых трамвайных рельсов, зажатых брусчаткой. Их концы обрываются так же внезапно, как и сон бывших советских детей.

— Когда-то сюда с вокзала шла трамвайная ветка,— говорит Алексей Николаевич.— Оставили кусок, чтоб напоминал...

— А у вас есть ваше место, до которого вы во сне не можете дойти? — спрашиваю его.

Он хитро улыбается и уходит в сторону арочных сводов, пробитых в боку длинного желтого здания.

— А где мой дом? — спрашивает Татьяна, спеша за братом.— Жила в Легнице, потом в Ленинграде, с мужем на Байконуре, переехали в Воронеж. Где мой дом?

— Наверное, там, где у вас квартира,— предполагаю я.

— Я здесь дома,— с напором произносит она.

Перед входом в арочные своды Алексей Николаевич оборачивается. Сквозь учительскую сдержанность на его лице проступает мальчишеское возбуждение.

— Филателистический магазин ...— торжественно объявляет он.— Вот что мне снилось. Марки — всякие-всякие. И старые немецкие. Пан продавец один альбом мне показывал — там портрет и Гитлера, и Мао Цзэдуна. Я до сих пор храню марки, временами открываю альбом, смотрю...

— Что вы сейчас чувствуете? — спрашиваю я.

— Сердце стучит сильнее,— отвечает он.— А вот Татьяна, моя сестра, ничего не чувствует. Она — не чувствительная.

Он быстро трусит сквозь все своды к самой последней коричневой двери. При первом взгляде на нее сразу приходит чувство — ее давно не открывали. Алексей Николаевич на всякий случай дергает ручку.

— Дверь — та самая,— произносит он таким тоном, словно заранее знал — тут закрыто.— Но магазина того давно уже нет, и пана — нет.

— Значит, в Легнице не осталось для вас того самого места,— делаю вывод я.

— Почему? — спрашивают брат и сестра.— Осталось. Это квартира, в которой мы жили.

— Но мы туда не попадем,— говорит Татьяна.— Новые хозяева нас не пустят... Вот я — дома,— она делает вдох.— Брат говорит, я ничего не чувствую, и это правда. Не знаю, как тебе это объяснить. Ты вот когда домой идешь, проходишь мимо магазинов и домов, ты их разве замечаешь? Нет. Вот и у меня чувство, что я никуда отсюда не уезжала.

Такими в Польше запомнили наших офицеров

Фото: Getty Images/Fotobank

Отношения на низовом уровне


Внезапно нас настигает шум толпы, идущий из-за поворота. Кажется, там стадион, на котором собрались футбольные фанаты.

— Боль-ше-ви-цы, вон с Легницы! Боль-ше-ви-цы, вон с Лег-ни-цы!

Парни и девушки в толстовках с капюшонами скандируют, размахивая красно-белыми флагами. На площади возле легницкого театра их не больше 70. Некоторые лица — в молодых прыщах. В круг замкнут человек, который кричит в микрофон, разбивая польские слова равномерным речитативом. Митингующие повторяют за ним хором.

— Здравствуйте,— здороваюсь я, протиснувшись сквозь немногочисленные ряды собравшихся. На меня оборачиваются головы в капюшонах и молча смотрят.— По-русски кто-нибудь говорит? — спрашиваю я.

Головы в капюшонах отрицательно качаются в стороны — "Не..."

— Вы говорите по-русски? — я трогаю за рукав высокого мужчину, он с каменным лицом продолжает смотреть вперед — мимо моей макушки.— А вы? — трогаю другого.— И вы? English?

По-английски со мной тоже не хотят говорить, потому что до этого я говорила по-русски. Из дробных выкриков на польском я разбираю только парные зарифмованные — "СНГ-КГБ" и "коммунисты-расисты", а также одиночное слово — "Оккупант!".

— То не мала Москва, то Легница! То не мала Москва, то Легница!

Дети оккупантов — Алексей Николаевич и Татьяна — скромно ждут меня в сторонке.

— Вы чувствуете себя детьми оккупантов? — спрашиваю я, возвращаясь к ним.

— Мы чувствуем себя детьми представителей группы войск, которая выполняла задачу по защите этой территории,— отвечает Алексей Николаевич.— У Польши было свое правительство, свой парламент, она была все-таки самодостаточным государством. Сейчас они собрались, требуя перенести памятник Благодарности Советской армии на кладбище.

— Но я хочу обратить внимание вот на что — вы чувствуете себя здесь как дома, а вам здесь не рады,— говорю я.

— Это маленькая часть Легницы нам не рада,— отвечает Татьяна.— В основном молодежь, которая не знает историю своей страны. Мы себя не считаем оккупантами.

...В огромных вазах — метровые гладиолусы красного и белого цвета. Бывшие советские военные и дети бывших советских военных, в разное время проживавшие в Польше до вывода войск, столпились в холле театра им.Моджеевской. Сейчас состоится конференция с участием трех польских профессоров.

Пожилой мужчина угощает меня напитком. Он оказывается психологом, его зовут Андрей Максимович, и он хорошо говорит по-русски. Я спрашиваю его, почему бывшим советским детям, жившим в Легнице, город является во снах без конца — тем особым местом, до которого они не могут дойти.

— Это нормально,— отвечает он.— Нам часто снится то, что сидит в нас очень глубоко. Это не тоска и не просто воспоминание, это — что-то между ними.

— Но почему желание во сне не осуществимо?

— Как и далеко не каждая мечта. Недаром у англичан dream — это и мечта, и сон одновременно.

Профессора уже сидят за столиком в углу на сцене. Их головы высвечены прожектором, лиц почти не видно. Когда они покачивают головами, вежливо вслушиваясь в речь собеседника, то похожи на живые светильники.

— Тот, кто имеет влияние на Белоруссию и Украину, тот будет влиять на Польшу и Россию,— говорит один.

— Польша — часть Евросоюза,— отвечает другой.

— Мы обречены на напряжение,— заявляет третий.— Оно никогда не опустится до нуля. Оно связано с чувством безопасности и независимости. Поляки страдали от российского террора. И российский невроз — та болезнь, которая не появилась у нас сама по себе. А то событие, которое произошло 20 лет назад,— продолжает он, имея в виду вывод наших войск,— будем надеяться, что оно изменило геополитику навсегда.

— Когда распался Союз, Россия хотела сблизиться с Западом и Европой, это были два берега, между которыми курсировали Украина и Белоруссия. Говорите — невроз, вызванный травмами прошлого. Я в это не верю. Для многих поляков главный вопрос в отношениях с Россией — разбитый "туполев" под Смоленском. У нас наступят очередные выборы, и две партии, как обычно, в своих дебатах будут нападать друг на друга, обвиняя соперников в том, что не были достаточно жесткими с Россией.

— И тогда польско-российские отношения будут сильно зависеть от наших внутренних обстоятельств. Но это мы уделяем большое внимание польско-российским отношениям, в России этот вопрос не так важен. Там даже не обратят внимания на появление у нас в прессе антироссийских статей. А у нас на появление антипольских обращают. Общественное мнение формируется через кино, театр, прессу...

— России трудно было расстаться с империализмом, с идеей о внедрении русского языка. Можно сказать, что когда 17 сентября 1993 года из Польши вышел последний советский эшелон, была закрыта историческая карта. Но не до конца. Советское мышление пустило здесь свои корни.

— Самое главное — создать сеть человеческих отношений на низовом уровне. Я не верю в большую карту Европы. Евросоюзу некуда расширяться. Он уже пересек границы своих интеллектуальных и физических возможностей и начал терять смысл. Нужно, чтобы Россия заняла в наших головах должное место... Но история с останками самолета только разжигает наш спор.

— И вот вопрос — что дальше?

— Наверху в большой политике всегда будет по-разному. Мы надеемся на обычное население. Элиты пусть спорят. Но обычные русские и поляки должны найти выход. Давайте иметь надежду. Она не только в диалоге, но и в наших головах,— говорит профессор и покачивает подсветленной прожектором головой.

...Алексей Николаевич останавливается перед красной лужей разлитой по плитам краски. Она уже спекается на выглянувшем после дождя солнце. Рядом валяются осколки разбитой бутылки.

— И, кажется, они не спешат это вытирать.

На постаменте — два солдата, русский и польский. Между ними девочка, которую польский солдат держит на руках. Солдаты пожимают друг другу руки. Ноги нашего — по колено в красной краске, словно в крови.

Говорят, несколько дней назад польская молодежь украсила постамент надписью — "Спасибо за насилие". Но теперь ее уже стерли. Возле памятника Благодарности Советской армии, а это именно он, кружит полицейский. За спиной бронзовых солдат — костел, а сбоку — дом с такими округлыми башенками и цветными балкончиками, какие можно увидеть только в Европе.

— Мне горько,— бесчувственно произносит Алексей Николаевич, по-прежнему глядя в красную лужу.— Польская молодежь... Они не понимают, почему живут здесь. Да потому, что пришли наши солдаты и спасли их от немцев. А не пришли бы они, не жили бы поляки здесь. У меня в сердце разливается горечь. Сердце — такая штука...

— А мне все равно. У меня своих проблем хватает,— говорит Татьяна и идет от памятника прочь.— И если ты хочешь знать, за что я действительно переживаю, так это за то, что распался Советский Союз,— бросает она брату на ходу.

Брат спешит за ней, обгоняет и идет дальше один. Я бросаю последний взгляд на двух солдат. Может быть, это потому, что я знаю, что было потом, мне кажется, что скульптору удалось предсказать событие, случившееся ровно 20 лет назад, когда поляки попросили советских со своей территории. Наш солдат, опираясь на каменный автомат, настойчиво, с силой жмет руку польскому солдату и прямо смотрит ему в лицо из-под каски, как будто хочет сказать: "Вы нас у себя не хотите? Но мы принесли вам мир, и вам придется нас потерпеть". А лицо поляка застыло в спокойствии европейской вежливости и славянской хитрецы: "Ничего, мы потерпим. Но до поры до времени..."

Преподаватель Алексей Николаевич и его сестра Татьяна вернулись в город своего детства

Фото: Марина Ахмедова

По закону толерантности


Алексей Николаевич останавливается возле бензоколонки. Рядом с ней у проезжей части две каменные створки, между которыми деревянный крест и букеты живых цветов. Рядом — баннер с большой сосиской. Алексей Николаевич внимательно изучает желтые надписи на створках.

— Памятник жертвам большевизма,— объявляет он.

— Короче, нашим жертвам,— подводит итог Татьяна.

— Может быть, если бы мы отсюда ушли в 1945 году, о нас сохранилась бы добрая память,— задумчиво говорить Алексей Николаевич.— А вот на том месте, где сейчас заправка,— он показывает на белый рифленый навес,— раньше находилась тюрьма. Здесь немцы держали генерала Карбышева. Он попал в плен в 1941 году в Белоруссии. Его переводили из лагеря в лагерь, в отличие от генерала Власова он отказывался идти с немцами на сотрудничество. Категорически! — Алексей Николаевич ударяет по воздуху картой. За время прогулки он ни разу ее не развернул.— Его пытали, Власов его уговаривал согласиться. Потом его отправили в Бухенвальд, он там готовил побег. Когда немцы об этом узнали, они вывели его во двор и поливали холодной водой. Но сейчас этим подробностям в учебниках истории уже нет места. Там отражены основные сражения, командующие, фронты. А между тем Карбышев — Герой Советского Союза. Он не стал предателем Родины...

— А кто такие предатели Родины? — спрашиваю я.

— Если ты стал воевать против своего народа...— задыхается возмущением Алексей Николаевич.

— Очень долго можно рассуждать, пока не окажешься в их шкуре,— осаживает его Татьяна.— Тогда ты мне скажи,— нападает она на брата,— женщина, у которой на руках двое маленьких детей, она спуталась с немцем, как ты думаешь, в пользу чего у нее будет стоять выбор — получить от него лишнюю крупу, лишний кусок хлеба или позволить своим детям умереть от голода.

Алексей Николаевич сопит и мелко потрясает в руке картой Легницы.

— Мне кажется, что подобные случаи требуют индивидуального рассмотрения,— встреваю я, чтобы брат с сестрой не успели поссориться.— Это был кусок хлеба или плитка шоколада? Насколько ее дети голодали?

— Да все в то время умирали от голода,— машет рукой Татьяна и уходит вперед.

— Война все же дает больше, чем мирное время, возможностей стать предателем или героем,— продолжаю я.— Но что такое быть предателем Родины в нынешние времена?

— Все зависит от того, какими секретными сведениями вы владеете.

— Ну хорошо, допустим, сегодня я бы подошла к митингующим и сказала: "Да, вы совершенно правы! Советские военные — оккупанты и... насильники".

— Зачем?! — хором спрашивают брат и сестра.

— Ну как... вот я бы таким образом выстраивала с поляками межчеловеческие отношения на низовом уровне.

— Но это же неправда...— Татьяна трогает меня за руку.

— Это было бы вашей точкой зрения, не более,— бурчит Алексей Николаевич.

— То есть выходит, в советские времена такое высказывание было бы предательством, а сегодня в условиях всего лишь точкой зрения? — уточняю я.

— Ответь мне...— Татьяна опускает голову и внимательно смотрит в щели брусчатки. Шарф на ее шее скукоживается и торчит розой из-под подбородка.— Неужели ты такое бы сказала от чистого сердца? Ты же грамотная. И если ты, Марин, грамотная и так говоришь, то ты — лицемерка. И тут вопрос — для чего ты лицемеришь? Ты защищаешь свою жизнь? Ты хочешь накормить своего ребенка?

— Нет, я же сказала — просто выстраиваю межчеловеческие отношения. Чтоб меня хорошо приняли, пока я здесь.

— Но ты же своими действиями навредила бы Родине. И это — уже дело твоей совести. Пусть это малое предательство, но, как нас учили еще в школе, из малого вырастает большое.

К нам подходит полячка. Она держит за руку маленькую девочку, а та разбрасывает по брусчатке хлебные крошки. Шурша крыльями, слетаются голуби. Женщина что-то говорит.

— Она сказала, мы очень рады, что вы приехали. С вами было хорошо.

— Молодежь вам не рада, а люди в возрасте подходят и говорят, что рады вас видеть... Можно ли тогда сказать, что между этим поколением и тем лежит другой учебник истории? — спрашиваю я.

— А почему нет? — отвечает он.— Начиная с 1993-го у Польши была другая ориентация — на Запад. Молодежь воспитывается уже на других примерах. А учебник истории — это политический заказ.

Нам навстречу выступает компания молодых поляков. У двоих в руках бутылки пива. Алексей Николаевич сторонится, пропуская их. Татьяна вбирает голову в плечи. Я заметила: она делает так каждый раз при встрече с польской молодежью.

— Вы их боитесь? — спрашиваю у нее.

— Просто я знаю, на что они способны,— отвечает она.— И помню, как нас по дороге в школу называли русскими свиньями.

Я выхожу на середину тротуара и преграждаю компании дорогу. Какое-то время мы, улыбаясь, смотрим друг на друга. Потом я отчетливо по-русски произношу:

— Здравствуйте. Хотели бы вы, чтобы мы, русские, приехали снова в Легницу и жили здесь?

Мне отвечают на польском, но каким-то образом я понимаю что они говорят. "В качестве кого? — спрашивают меня.— В политическом или экономическом смысле? Если в экономическом, то добро пожаловать".

— Вы знаете о том, что сегодня памятник нашему солдату полили краской? — задаю я следующий вопрос. И снова понимаю ответ: "Знаем. Но не имеем к этому никакого отношения. Нам памятник не мешает. Пусть стоит".

Когда компания проходит дальше, Татьяна меня спрашивает:

— Зачем ты это сделала? Почему ты их не боишься?

— Потому что часто мы боимся, просто потому, что привыкли бояться.

Берлин. Советские солдаты проходят у Бранденбургских ворот после посещения мемориала советским воинам

Фото: ДПА/ИТАР-ТАСС

Дорога к дому


Мы идем к дому, в котором они жили. Их мечта — попасть в свою бывшую квартиру. А я хочу знать, почему повесилась та женщина. Ей было плохо в Польше? Ее допек особый отдел? Она не могла быть с тем, кого любила? Ее оборванная история напоминает мне сны о Легнице.

Дождь в этом маленьком городе начался в день нашего приезда. С тех пор он не переставал ни на час. Но дома почему-то кажутся сухими. Мокнут только деревья, покрытые тонким слоем мха. Здесь по-прежнему ничем не пахнет. Несмотря на веселые расцветки готических домов, город смотрится мрачным. Непонятно, почему именно за Легницу бились на протяжении веков. Сначала это место было польским, потом прусским, а потом советским. СССР прогнал из Легницы немцев и переселил сюда поляков, в основном из Западной Украины.

В завесе дождя по улицам под зонтами двигаются приехавшие на годовщину русские. Ходят по улицам, находят те же дома, которые стояли тут раньше, узнают их. Но сами дома их не узнают никогда — в них давно живут другие люди.

— Как поляки из Легницы относятся к русским? Можно ли вывести какое-то усредненное отношение? — спросила я писателя Войцеха Кондушу.

— И в те времена факт размещения в городе нескольких тысяч солдат дружественной, но чужой армии одним местным жителям не мешал, а другие просто не могли с ним смириться,— ответил он.— Одни находили в этом преимущества — они оказывали армии ремонтные, строительные, торговые услуги. Тысячи легничан торговали с русскими и думали, что с русскими можно жить и делать бизнес. А другие считали, что пребывание советских войск негативно влияет на жизнь в городе, создавая трудности для его развития, и были недовольны советскими порядками и ограничениями.

Мы уже близко от того места, где находился "Большой Квадрат". Сейчас от его двухметровых стен с КПП остались только отдельные плиты. В "Квадрате" размещался штаб и виллы генералов. Сюда вход полякам был закрыт. Как и в некоторые другие комплексы, где жили советские военные.

— Поляки очень любили советские конфеты,— говорит Татьяна.— Они останавливали нас на дороге, давали деньги и просили купить конфет. Мы покупали. И никому из них даже в голову не приходило, что мы могли забрать деньги себе и ничего им не купить. Им хуже жилось, чем нам. Мясных изделий, например, они себе часто позволить не могли, а в их магазинах было меньше продуктов, чем в наших... Леша! Леш! — зовет она.

Алексей Николаевич оборачивается. Татьяна застыла, прижав руки к груди и глядя себе под ноги — на продолговатые серые плиты, которыми устлана дорога к их дому.

— Вот эта дорожка, я по ней ходила. Эти плиты — они были еще при мне. Ты видишь, как они красивы? — спрашивает она меня, и я с сомнением пожимаю плечами.— Ты не видишь...— вздыхает.— А для меня это часть жизни. Посмотри туда. Видишь здание?

Я оборачиваюсь и вижу некрасивое коричневое здание. А за ним — лесок, через который бежит такая же плиточная дорога.

— Вот здесь была детская площадка, на которой она повесилась,— говорит Татьяна о своей бывшей соседке.— Такая лесенка была дуговая с перекладинами.— Она привязала веревку и поджала ноги.

— Но почему? — спрашиваю я.

Где стояла кровать


— Я нажму на кнопку,— говорю я и подношу палец к домофону.

— Нет, нет! — машут руками брат и сестра.— Люди занимаются своими делами. Неудобно. Невозможно так беспокоить людей. Мы лучше здесь постоим...

— Но вы же хотите, чтобы сбылась ваша мечта? — я нажимаю на кнопку.

Звонок пикает. Но ответа нет. Я жму еще раз. Жду. Тихо.

— Не надо, никого нет,— обреченно говорит Алексей Николаевич.— И пусть. Там все равно все другое.

— В детстве деревья казались такими большими,— говорит Татьяна, оглядываясь вокруг.— И палисадник казался огромным... Это было нашей мечтой попасть в этот подъезд, в нашу квартиру. Больше мы в Легницу не приедем,— Татьяна отходит от подъезда.

Алексей Николаевич продолжает стоять, вперив взгляд в дверь. Больше они сюда не приедут. Сон продолжит преследовать их. Мечта не сбудется. А я больше не буду спрашивать, почему она повесилась. Я оглядываю тихий дом. В окнах — ни одного лица. Никто не отодвигает занавесок, чтобы сквозь щелочку взглянуть на непрошеных русских гостей. Они столько раз переступали порог этого подъезда, что мне трудно поверить — в копилке этих "разов" не осталось еще одного, пусть последнего. Поэтому я поднимаю палец и снова жму. Щелк. Отвечает женский голос. Я не знаю ни слова по-польски. Из домофона шуршит и хрипит — на том конце нас слушают. Я поворачиваюсь к Алексею Николаевичу, но он слишком растерян и слишком хорошо воспитан советскими родителями для того, чтобы попросить поляков его впустить.

— Мы — русские! Мы тут жили 40 лет назад! — кричу я в домофон, хотя 40 лет назад меня еще на свете не было.— У нас мечта — попасть в нашу квартиру. Пустите нас, пожалуйста!

— Прошу,— отвечает женский голос, ударяя первый слог.

Звучит новый щелчок, я хватаюсь за ручку и тяну дверь на себя. В нос ударяет крепкий запах старых деревянных полов. Наконец город пахнет.

— Таня! — взбудораженно кричит Алексей Николаевич.— Та-ня!

Татьяна бежит, поправляя на ходу шарф.

Они останавливаются на пороге. Им нужно пересечь широкую площадку до лестницы. Татьяна смотрит в пол. Алексей Николаевич — по сторонам.

— Лестница ждет вас,— говорю я.

— Леша...— с придыханием, шепотом зовет Татьяна.— Леш, они даже полы не поменяли. Это те полы, которые были при нас.

У нас под ногами — деревянные доски, местами искрошившиеся, местами со стершейся коричневой краской.

— Лепнина,— Татьяна задирает голову вверх на выпуклый узорчатый круг с крюком для люстры посередине.— И люстру до сих пор не повесили, как при нас. Леша, Леш...— постоянно зовет она брата.

Но Алексей Николаевич уже ничего не слышит — он пересекает площадку до лестницы, аккуратно ступая белыми в дырочку туфлями, купленными на зарплату учителя из глубинки. Наверное, и 40 лет назад, еще в детстве, он с таким же важным видом вносил в этот подъезд свои марки и книги. Он кладет руку на перила и поднимается по ступенькам.

— Вот здесь она жила,— Татьяна делает остановку на втором этаже перед темной дверью.— Она была замужем за военным, сверхсрочником. Видный был мужчина. Она его очень любила. Но он ей постоянно изменял. Однажды она сказала нашей матери, что наложит на себя руки. В ту ночь он прибежал, злой, выпивший. Стучал к нам в дверь: "У вас моя жена?", спустился в подвал. Потом приехал военный патруль и нашел ее — она висела на детской площадке. Мама сильно плакала. Мне тогда было семь лет.

— А мне — тринадцать,— вставляет Алексей Николаевич.

На третьем этаже нас ждет открытая дверь. В проеме стоит женщина лет 50 с короткой светлой стрижкой.

— Прошу, прошу,— говорит она.

— А вы знаете, а вот здесь были туалеты,— задыхаясь, Татьяна показывает на лестничную площадку.

— Ну-ну,— соглашается женщина и жестом приглашает ее войти.

— А вот там была лепнина — голова льва,— тараторит Татьяна, словно хочет доказать хозяйке, что действительно здесь когда-то жила.— Я смотрела на нее по ночам, и мне было так страшно! А вот здесь... А вот здесь была кухня. А вот здесь — балкон,— Татьяна быстро передвигается по квартире. Полячка улыбается.— А там была печь... Большая печь. И такая пластинка перед ней, чтоб уголек на пол не просыпался.

— Так и есть, так и есть,— подтверждает полячка.

Алексей Николаевич сначала ошарашенно стоит на пороге, потом начинает медленно ходить за сестрой. Татьяна продолжает тараторить на русском, хозяйка задает вопросы на польском, Татьяна отвечает.

— А вот здесь... А вот здесь стояла моя кровать. А вот здесь...— Татьяна всхлипывает. Закрывает нос ладонью. Плачет. Гладит двери. Гладит стены, как будто они могут ее помнить.

Я хочу спросить ее — начала ли чувствовать она, ничего не чувствовавшая у памятника политого краской солдата. Но не спрашиваю — пожалуй, ее ответ будет таким же простым, как и та причина, по которой повесилась русская, прибегавшая в эту квартиру за утешением. Прототип героини из "Маленькой Москвы", история которой тоже была слишком проста для того, чтобы стать не просто толчком, идеей для создания фильма, а отразиться в нем от начала до конца такой, какой она была.

— Добже, добже...— говорит полячка.

Татьяна наклоняется, чтобы обуться, и не может встать. Брат подает ей руку.

P.S.

Вечером дождь польет таким сплошным потоком, что Татьяна скажет: "Льет, как в кино". И так он будет лить три дня. Мы еще раз пройдем мимо памятника Благодарности Советской армии. Краска к тому моменту уже пристанет так, что даже такой сильный дождь не сможет ее размыть.

*Фильм польского режиссера Вальдемара Кшистека "Малая Москва" со Светланой Ходченковой в главной роли, снятый в 2008 году, показывает Легницу 1968 года, отношения между жившими в ней русскими и поляками. Советский офицер с женой Верой приезжает на службу в советский гарнизон Легницы. Вера влюбляется в польского офицера. В финале она погибает от рук сотрудников особого отдела, оформивших убийство под самоубийство.

Как мы уходили из Европы

Досье

"Огонек" восстановил хронику вывода 46 дивизий, 64 бригад, 90 авиаполков, 640 тысяч военнослужащих и десятков тысяч единиц военной техники, которыми СССР располагал в Европе


В 1989 году все размещенные в Европе советские силы и средства находились в составе следующих соединений: Западной группы войск (ЗГВ, ранее Группа советских войск в Германии, ГСВГ; ГДР), Северной группы войск (СГВ, Польша), Центральной группы войск (ЦГВ, Чехословакия) и Южной группы войск (ЮГВ, Венгрия).

Вывод ЗГВ начался в сентябре 1990 года и официально завершился 31 августа 1994 года. За это время Германию покинули 338 тысяч военных и 115 тысяч единиц боевой техники, в том числе 4 тысячи танков, 11,5 тысячи бронемашин, 4 тысячи орудий и 2,5 млн тонн материально-технических средств.

Боевые части СГВ были выведены из Польши в период с мая по ноябрь 1992 года. Последние российские солдаты ушли из страны в сентябре 1993 года. Всего из Польши вывезли 46 тысяч военнослужащих, около 1 тысячи танков, 400 орудий и минометов, почти 450 самолетов и вертолетов.

Соглашение о выводе ЦГВ из Чехословакии подписали 26 февраля 1990 года. К июлю 1991 года группу войск, в составе которой насчитывалось 90 тысячи военнослужащих, а также свыше 1 тысячи танков и 2,5 тысячи бронемашин, 1,2 тысячи артиллерийских орудий, 200 самолетов и вертолетов, упразднили.

Ликвидация ЮГВ в Венгрии началась в мае 1989 года. Процесс завершился в сентябре 1992 года, всего передислоцировали 49 тысяч солдат и офицеров, 860 танков, свыше 600 артиллерийских систем, более 250 самолетов и вертолетов.

После получения в 1991 году Эстонией, Латвией и Литвой независимости Прибалтийский военный округ был преобразован в Северо-Западную группу войск (СЗГВ). Соединение прекратило существовать в сентябре 1994 года, к этому моменту Прибалтику покинули 68 тысяч военных, 2,5 тысячи танков, 1,2 тысячи единиц артиллерийских систем, более 700 самолетов и вертолетов.

Информационный центр "Ъ"


Комментарии
Профиль пользователя