Коротко

Новости

Подробно

Фото: Виктор Великжанин/Фото ИТАР-ТАСС

Вадим Абдрашитов: "Все, что хотел сказать — говорил фильмами"

Журнал "Огонёк" от , стр. 26

Про корни


У нас была кочевая офицерская семья. Я родился в Харькове, потом были Дальний Восток, Питер, Казахстан, Сибирь... Единственный ценный багаж — отцовская библиотека, огромные ящики с книгами, мы их возили с собой через всю страну. Мама, химик по образованию, не работала, была классическая офицерская жена: занималась домом и нами, детьми. Она была красавица, по-женски очень обаятельная. Отец был особый, отдельный человек — чрезвычайной скромности и очень цельного характера. Это был нетипичный военный, совсем. В молодости играл на скрипке, много читал, всем интересовался. Когда ушел в запас, полюбил книги по искусству. Я говорил — папа, ну это бред какой-то, зачем тебе эти искусствоведы! А он бесконечно читал — о живописи, скульптуре, собирал альбомы. Не был солдафоном, я не знаю, как в нем уживалось армейское и вот это, другое. Толком не понимаю, как он попал в армию. Брат его пошел по партийной линии и после фронта служил в ЦК компартии Казахстана. Дядя Хаким был очень хороший человек, они с отцом крепко, по-братски друг друга любили. Наверное, для ребенка это очень важно, вот так расти, как я рос, видя в семье только взаимную любовь и уважение.

Про детство


Глядя назад, я понимаю, что жизнь была непростая, а в детстве казалось — всего хватает. Было главное — забота матери и отцовская любовь, пусть бытово и материально было непросто. Все определял кочевой образ жизни. В Сибири, в Барабинске — отец был там военным комендантом,— я сильно заболел скарлатиной. Получил осложнение на почки, меня выписали в тяжелом состоянии и сказали — нужны солнце и фрукты. Отец написал письмо маршалу обороны Малиновскому — ребенку необходим другой климат, переведите в Алма-Ату, у меня там брат... Написал практически в никуда. Потрясает то, что через 10 дней пришел ответ — приказ о переводе. Всем было трудно поверить, что какие-то механизмы той системы сработали... Но при нас, детях, никаких разговоров философического, политического свойства никогда не вели.

Про учение


Мы с братом были круглыми отличниками, но родителей без конца вызывали учителя за наши безобразия. Нам было скучно в школе, оставалась дикая энергия, и мы искали выход в дворовой мафии — тянуло к асоциальным типам с темными историями. Но вот не прилипло это к нам, может, потому что мы мигрировали, не успевали сильно в это погрузиться, осесть и... присесть. После 7-го класса, когда наскучило в школе, я ушел в техникум — как раз набирали способных ребят в новую группу электроники и физики. Родители поддержали: и профессия, и прямая дорога в институт. В техникуме стремительное взросление буквально промололо меня: мне 14, а вокруг — дядьки, отслужившие армию. Быстро-быстро научили курить, пить водку, а еще рядом было общежитие и часто после занятий я шел уже не домой, а туда. Общежитская жизнь, сами понимаете, это уже совсем такое... особое дело. Весной 61-го взлетел Гагарин, и я решил, что космос и физика — это мое. Забрал документы из техникума и уехал в Москву поступать на физтех. До ВГИКа было еще далеко...

Про дружбу


Молодость прошла в географических бросках, поэтому друзей у меня много — мы часто слетаемся друг к другу и провожаем друг друга в мир иной тоже все вместе. По сей день среди них — люди разных способов жизни, разных профессий, и этой разностью они мне интересны. Много друзей-физиков — в Дубне, Черноголовке... Друзья с завода по сей день остались. И, судя по тому, что они вокруг меня держатся, что-то я в нашу дружбу вкладываю. И поэтому, наверное, глобального, сильно ранящего предательства друзей я не переживал. А может, еще и потому, что жизнь была спокойная у нашего поколения — ни войн, ни ситуаций страшного какого-то выбора.

Про любовь


Я в молодости был, можно сказать, в перманентном состоянии влюбленности. Одноклассницы, институтские подруги, и все такие разные... Когда гормоны играют — да, господи, хоть та, хоть вот эта!.. К счастью, в любви все непонятно, и объяснить, почему из сотен тысяч вариантов происходит какое-то совпадение, невозможно. А в случае с Нателлой объяснять этого, по-моему, и не нужно. Мы встретились до банальности просто — познакомили друзья. И, конечно, я тут же был покорен ею. Как-то сразу стало все ясно про нас, сразу было ощущение серьезной повязки, на всю жизнь. И мы очень энергично в эту жизнь врубились — и работой, и домом, и всем своим чувством. Давайте выпьем за любовь, я так взволновался! Но, живя с Нателлой — может, и беда в этом моя была,— я не до конца понимал масштаб, уровень ее таланта как художника и человека. И ощущать себя мужчиной, мужем, который долго ничем не мог помочь своей женщине реализоваться,— это очень тяжелое чувство. Я не смог оградить ее от реальной жизни — болезни родителей, ведения дома, поднимания на ноги детей, все это было на ней. Я занимался своим кино. Не было у нас прислуги, денег всегда было немного... Из-за этого у Нателлы был большой перерыв в творчестве. И когда она активно вернулась в работу, многие были в изумлении: где ты была раньше, откуда что взялось... Так что виноват, конечно. А поскольку эта вина неисправима, то она всегда со мной. Как и праздник этот, в виде Нателлы,— он тоже всегда со мной. Наверное, браки все-таки заключаются на небесах, ну, или нам, во всяком случае, дали там добро.

Про важное


У нас были добрые, верные отношения с братом, с Игорем. Его уход из жизни в 34 года — страшная потеря. Мы были всегда в такой плотной связке... Нет, не как близнецы, мы были совсем разные, по характеру тоже. Он и внешне был совершенно русским человеком — мама-то русская, а во мне видна азиатчина отцовская. Брат окончил МИФИ, работал на реакторе и канонически — прямо как в фильме "9 дней одного года" — сгорел. Как это произошло, я до конца не знаю. Подозреваю какой-то маразм с техникой безопасности, а отчасти, может быть, он сам полез, как герой Баталова, никто его не предупредил. Нам ничего не объяснили под предлогом, что это закрытый объект. Отец по военным каналам пытался что-то узнать — бесполезно. То есть брат просто хватанул такую высокую дозу, что буквально сгорел — за месяц, да... за месяц. Писал стихи, музыку к ним подбирал, блестяще учился... Светлая, светлая голова. Вот такой человек был у меня в жизни. И эта потеря — она до конца необъяснимая и необъясненная. Я говорю о самом себе, о неспособности принять это... По сей день ее чувствую — черную дыру, которую ничем не залатать.

Про успех


На Московском заводе электровакуумных приборов я работал после Физтеха и готовился во ВГИК. За плечами была мощная школа кинолюбительства, я уже понимал, что такое монтаж, драматургия, но по закону надо было отработать три года по институтской специальности. Пошел на завод. Это было совершенно новое дело, опытное производство цветных телевизоров — специалистов в стране не было, осваивали все совершенно с нуля. И оно как-то увлекло, работал я с интересом и очень много. Мне было 24, когда я стал начальником большого цеха на практически номенклатурном предприятии. Успех приходит, наверное, только если есть настоящий интерес к делу. В 1970-м закончились эти три года, и я поступил во ВГИК к великому Ромму. Судьба оказалась щедрой, и после ВГИКа меня сразу взяли на "Мосфильм" — даже диплома не было, я защитился курсовой работой, фильмом "Остановите Потапова!". Его случайно увидел Райзман и сказал мне — хватит учиться, пора работать. Я долго искал свой сценарий. Целый год сидел без зарплаты, читал, искал — не мог взяться за не свое, неинтересное мне. В итоге нашел и подружился с Александром Миндадзе. Все наши 11 картин — результат интереса и свободной работы, несмотря на страшную, чудовищную цензуру.

Про свободу


Ощущение свободы в том, что делаю, у меня было всегда. К цензуре я относился просто и группу свою учил: государство дает тебе денег на картину, а ты ее делаешь, как бы ведя полемику с властью, поэтому претензии власти — это нормально. Этот этап работы называется "сдача картины" и длится иногда черт знает сколько времени, "Парад планет" я сдавал девять месяцев. Я ничего не изменил, ни в одной картине. Хотя нет, шрам остался на одной, "Охота на лис". Там была уже такая ситуация, что картины могло не быть вообще либо она могла выйти вот в таком варианте. Меня заставляли выбросить шесть эпизодов. Я отказался и был уволен с "Мосфильма". Некая зондеркоманда картину покорежила, но, к счастью, из страха перестарались, и стало совсем непонятно, о чем это вообще. Через три дня меня вернули и сказали — из шести эпизодов пять верните, но один надо убрать. Мы сели с Миндадзе и стали соображать, какой. Приняли решение, по прошествии времени я понимаю, что абсолютно верное. Сейчас у каждого человека есть возможность говорить то, что он думает. Сложнее с тем, чтобы быть услышанным. Но я не хожу на митинги. Все, что хотел сказать вслух, говорил фильмами, и, надеюсь, внятно. Когда мои студенты говорят: "Мы идем на митинг", отвечаю им — лучше снимите фильм об этом, будет гораздо больше пользы. Мои картины, даже давние, показывают время от времени по телевизору, и бывает интересно, как фильмы смотрятся: не сами по себе, а среди сегодняшних новостей, ток-шоу, рекламы... И кажется мне, что они по-прежнему, скажем так, злободневны.

Про веру


Если я правильно понимаю вопрос, то я — верующий. Во что конкретно верю — тут все просто. Мы выживаем, потому что срабатывает инстинкт самосохранения. Но для того чтобы жизнь продолжалась, должен срабатывать еще и инстинкт коллективного — родового, племенного, какого-то самого общего выживания. Наверное, вербально это и выражено в религии. Если эти программы общего выживания не срабатывают — не срабатывает вера. Тогда этот вид, сообщество, народ погибает. И, например, если власть, государство принимает закон об образовании в нынешнем виде — то пора говорить о сбое в инстинкте самосохранения российского сообщества. Закон об образовании нарушает заповедь — ту, которая велит заботиться о своих детях, об их нравственном здоровье. Сокращение гуманитарной составляющей образования, сокращение часов русской литературы в школе — для России это страшный знак угасания инстинкта самосохранения, а значит — угасания веры. А еще, конечно, ничто так не говорит о сбое этого инстинкта, как, по сути, суицидная на 90 процентов продукция нашего телевидения.

О страхе


Самое страшное — это невозможность что-то сделать в катастрофической ситуации. Когда что-то ужасное происходит с моими близкими, с моим делом, а я никак не могу этого изменить.. Это очень конкретный, безусловный страх. Честно говоря, я надеялся, что закон об образовании вот в этом, суицидном его виде все-таки не пройдет. А он проходит, и я лично ничего сделать не смог. И это страшно. Раз в пять лет я набираю режиссерскую мастерскую и вижу, как катастрофически падает общекультурный уровень абитуриентов. С каждым пятилетием — скачок вниз. Вырождение нации — это громко сказано, но есть ощущение, что вместо молодых людей, так или иначе приобщенных к азам культуры, будет просто стадо.

Про деньги


В кино я никогда много не зарабатывал — делал только то, что нравилось. Уж приносило это деньги или нет — всегда второй вопрос. Денег всегда не хватает. Я не просыпаюсь от этого в холодном поту, но просыпаюсь и думаю — это нужно и это, черт, а вот это опять не получится. Стучащий старый мотор заставляет думать о новой машине — это тоже пока не получается. Но главное, чего не хватает,— денег, чтобы снять картину. И если на меня свалится огромная сумма — не при жене будь сказано,— я сразу запущусь с фильмом, который требует 20 миллионов. Да! Запущусь и поменяю машину. И — куплю у Нателлы что-то из ее картин, пусть это будет моя собственность.

Про детей


Одной уже 30, другому 40, а мне главное — чтобы они были здоровы. Хочу, чтобы были свободными людьми, так, как я понимаю свободу. И в этом смысле я в полной гармонии с тем, какой способ жизни они выбрали. Нана — известный уже театральный сценограф, Олег — IT-специалист. И, слава богу, они оба с радостью делают свое дело. В Олеге больше, наверное, от меня, не случайно он пошел в физики. А в Нане — от Нателлы, она замечательный график и настоящий трудоголик. Это и есть их свобода.

Три слова о себе


Американский режиссер Кинг Видор, отвечая, какие качества нужны режиссеру, так перечислил: первое, второе и третье — здоровье, четвертое — умение говорить с начальством, пятое — умение говорить с актрисой-примой. И с годами выяснилось, что это четкий ответ на четкий вопрос. Здоровье, гибкость, умение говорить с людьми и трудолюбие на биологическом уровне — люди это привечают и отдают должное. И если во мне это есть — такая отдача любимому делу, значит, товарищам по этому общему делу работается со мной интересно. Надеюсь.

Рубрику ведет Ольга Ципенюк


За и против

За


Как раз в тот момент, когда Абдрашитов начал работать в кино, система несколько отступилась от целого социума, но зато с удвоенным рвением взялась за отдельного человека — чтоб не скучал. Только она не догадывалась о том, что для подведомственных людей есть еще и возможность осознания того, как она, система, функционирует и как мимикрирует.

Миссия Вадима — это понимание ситуации и предупреждение относительно последствий ее "исправления". Фильмы Абдрашитова — это первоклассные работы, но главное — всесторонний, фундаментальный и емкий ответ на "большую постановку жизни", которая и не думает прекращаться. И пока продолжается беспримерный социальный эксперимент на одной шестой части суши, даже если она мутировала и сбросила балласт в виде бывших республик, эти фильмы предлагают систему координат, в которых реальность расколдована.

Андрей Шемякин, президент Гильдии киноведов и кинокритиков России


Против


Я пошла как-то на пробы к Вадиму Абдрашитову. Шла, жутко волновалась, дрожала, словно на экзамене. Пригласили меня в кабинет. Зашла, Абдрашитов посмотрел на меня и сказал: "Спасибо, не надо, вы не подходите". Я вышла и зарыдала горючими слезами. Думаю: "Боже мой! Ну что он мог увидеть и понять за минуту общения со мной". Поэтому сегодня, когда я принимаю студентов, очень тщательно стараюсь докопаться до их внутреннего мира, сущности, чтобы потом им не было так же горько, как мне тогда.

Лариса Гребенщикова, народная артистка РФ, профессор Московского театрального училища им. М.С. Щепкина


Абдрашитов Вадим Юсупович

Официально

Родился 19 января 1945 года в Харькове в семье военного. В 1959-1961 годах учился в Алма-Атинском техникуме железнодорожного транспорта, в 1961-1967-х — в МФТИ, после окончания института работал на Московском электровакуумном заводе.

В 1970 году поступил на режиссерский факультет ВГИКа (мастерская Михаила Ромма и Льва Кулиджанова). Дипломной работой Абдрашитова была сатирическая короткометражка по рассказу Григория Горина "Остановите Потапова!" (1974). Фильм получил ряд профессиональных наград: "За лучшую режиссуру" на всесоюзном кинофестивале "Молодость", главный приз кинофестиваля ВГИКа. Впоследствии Абдрашитов работал на киностудии "Мосфильм", где познакомился со сценаристом Александром Миндадзе. В сотрудничестве они создали 11 фильмов.

Дебют Абдрашитова в большом кино — драма "Слово для защиты" (1976) удостоилась премии Ленинского комсомола. Несколько картин режиссера отмечены международными наградами. Так, "Парад планет" (1984) был удостоен главного приза на международном фестивале в Авеллино и спецприза на фестивале в Сан-Ремо, "Плюмбум, или Опасная игра" (1986) — призер кинофестиваля в Венеции, "Слуга" (1988) — лауреат премии Альфреда Бауэра и премии Экуменического жюри Берлинского кинофестиваля. В 1995 году фильм "Пьеса для пассажира" получил в Берлине "Серебряного медведя". Последний фильм Абдрашитова — "Магнитные бури" — был снят в 2003 году.

Вадим Абдрашитов — вице-президент совета Российской академии кинематографических искусств "Ника", член жюри премии "Триумф", член Союза кинематографистов России, профессор ВГИКа. Народный артист России (1992).

Супруга — живописец Нателла Тоидзе. Двое детей: Олег — специалист в области информационных технологий и Нана — театральный художник.

Комментарии
Профиль пользователя