Коротко

Новости

Подробно

Александр Кушнер: "Поэт в жизни должен быть застегнут на все пуговицы. Другое дело — стихи"

Александр Кушнер рассказал о личном Ольге Ципенюк

Журнал "Огонёк" от , стр. 26

Рубрику ведет Ольга Ципенюк


Про корни


Мои родители приехали в Ленинград из Орши под Витебском — из той черты оседлости, откуда выбрались только благодаря революции. Идиша они почти не знали, учились в русской школе. Это была интеллигентная советская семья, с русскими книгами и русскими интересами. Отец воевал на Ленинградском фронте, был награжден, закончил войну в Восточной Пруссии, потом служил в проектном институте. Мама работала секретарем-машинисткой. Дед по материнской линии был образованным человеком, собрал большую библиотеку. У него было три дочери, всем им он привил интерес к русской литературе. Старшую в 1941 году вместе с ребенком и матерью — моей бабушкой — расстреляли немцы. Второй дед работал в рыболовецкой артели, на Днепре. У папы в связи с этим были неприятности: он считался сыном частного предпринимателя. Семья моего отца была большой — семеро детей. Одна из его сестер жила с нами в коммуналке, стала детским врачом и всю блокаду провела в Ленинграде — работала в детском доме.

Про детство


Мне бы хотелось вспомнить что-нибудь про Оршу — все-таки рядом с Витебском, городом Шагала и Малевича... Но меня привозили туда один раз, в младенчестве — показать дедушкам и бабушкам. Я родился в Ленинграде в 36-м году и свое рождение в этом городе считаю великой удачей: "Как клен и рябина растут у порога, / росли у порога Растрелли и Росси,/ И мы отличали ампир от барокко,/ Как вы в этом возрасте — ели от сосен"... Несмотря на еврейские корни, я не верю в голос крови — вся моя жизнь связана с русской средой, культурой, поэзией. Помню, как в эвакуации, в Сызрани, в детском саду воспитательница решила провести урок интернационального воспитания. Она указывала на детей и говорила: вот Рустам — он татарин, вот Алик Кушнер — он еврей. Дети дружно закричали: "Он не еврей, он ленинградец!" Дома я стал спрашивать маму — кто такие евреи, почему я такой? Уж не помню, как она объяснила мне эту странность. Нет, я всю жизнь прожил с сознанием русского человека, но всякий раз, сталкиваясь с антисемитизмом, становился евреем. Антисемитизм ненавижу, и другое отношение к нему в моей среде считается позорным. Порядочный человек, встречаясь с расовой теорией и практикой, становится на сторону гонимых. А уж после Освенцима — тем более. Я глубоко убежден, что свой жребий — национальность, страну, судьбу — мы вытаскиваем из какого-то темного мешка в дожизненном пространстве... Нашей заслуги в этом нет.

Про учение


В школу я пошел после эвакуации, в 1944 году. Учителя были всякие: и прекрасные, и так себе, и никакие. Многим я благодарен, всех не назвать. В то же время школа тех лет — это, конечно, часть общей сталинской казармы. Держали нас в страхе, дисциплина была почти армейская. "Контрольные. Мрак за окном фиолетов,/ Не хуже чернил, и на два варианта/ Поделенный класс, и не знаешь ответов,/ Ни мужества нету еще, ни таланта,/ Ни взрослой усмешки, ни опыта жизни,/ Учебник достать — пристыдят и отнимут./ Бывал ли кто-либо в огромной отчизне,/ Как маленький школьник, так грозно покинут?../ И я просыпаюсь во тьме полуночной/ От смертной тоски и слепящего света./ Тех ламп на шнурах, белизны их молочной, И сердце сжимает оставленность эта..." Но все-таки школа давала очень широкие знания, особенно в точных науках, и они пригождаются мне до сих пор. Студенчество мое прошло в Пединституте и в поэтическом кружке при Горном институте, который вел поэт Глеб Семенов. Тогда я познакомился и подружился на всю жизнь с прекрасными учеными-филологами — Лидией Гинзбург и Борисом Бухштабом, автором, в частности, одной из лучших книг о Фете и Тютчеве.

К тому же времени относится мое знакомство с Анной Ахматовой. Если говорить о самообразовании — еще в моем детстве отец, увидев, что я пишу стихи, стал читать мне "Одиссею" в переводе Жуковского. Потом я уже сам читал и Катулла, и Овидия — все это так или иначе отразилось на моих стихах. Ну и, разумеется, Эрмитаж с его античными залами, мировая живопись, музыка — своей жизни без них я не мыслю. Русская поэзия и проза, и Набоков, Зощенко, Булгаков, Шаламов, Юрий Трифонов, все они — мои учителя.

Про важное


Слово "идеалы" — не из моего словаря. Жизнь, любовь, справедливость, природа, искусство, родная страна — это и есть вечные ценности. "И в следующий раз я жить хочу в России,/ Но будет век другой и времена другие..." Легких времен не бывает. К этой теме я возвращался в стихах множество раз: "Ты себя в счастливцы прочишь,/ А при Грозном жить не хочешь,/ Не мечтаешь о чуме/ Флорентийской и проказе?/ Хочешь ехать в первом классе,/ А не в трюме, в полутьме?" Ведь если вдуматься, как же повезло моему поколению по сравнению с предшественниками! Так можно ли жаловаться на судьбу? И поэзия Мандельштама, Пастернака, Ахматовой учит... нет, не учит, возьму другое слово — внушает необходимость оставаться человеком, быть верным правде и доблести — в любое время.

Про дружбу


Мне повезло: друзей у меня много — Андрей Смирнов, Яков Гордин, Андрей Арьев, Леонид Дубшан, Евгений Рейн, Михаил Петров, Александр Штейнберг... Всех никак не назвать — перечень вышел бы слишком длинным. И конечно же те, о ком сказано: "Иных уж нет, а те далече...": Геннадий Шмаков, Рид Грачев, Илья Авербах, Владимир Муравьев, Иосиф Бродский, Алексей Ансельм, Белла Ахмадулина... Этот второй список неумолимо растет. Но, как бы в возмещение невосполнимых потерь, появляются молодые люди, поэты, и любовь к поэзии — основа наших отношений. Я наверняка нагрузил себя чувством вины перед теми, кого не назвал. Прошу у них, живых и ушедших, прощения — они дороги мне и необходимы. "Идем гулять, стоим у полки книг,/ Пьем чай, глядим в туманное окно,/ А кто о нас подумал в этот миг/ И что подумал — знать нам не дано.../ И разве мы не думаем о тех,/ Кто думает, что мы не помним их?/ Для мыслей нет препятствий и помех,/ Нет времени, нет дальних и чужих!.."

Про любовь


О любви говорить трудно и неловко — поэт в жизни должен быть застегнут на все пуговицы. Другое дело — стихи, в них стесняться не приходится. Скажу только, что первая юношеская любовь была абсолютно счастливой — наверное, этим объясняется многое в моем отношении к жизни. Но и в неудавшейся любви есть своя прелесть: "Быть нелюбимым! Боже мой!/ Какое счастье быть несчастным!.." Был я счастлив и в первом браке, что, увы, не мешало мне увлекаться другими девушками... Нет, лучше я приведу еще несколько строк: "Среди знакомых ни одна/ Не бросит в пламя денег пачку,/ Не пошатнется, впав в горячку,/ В дверях, бледнее полотна. В концертный холод или сквер,/ Разогреваясь понемногу,/ Не пронесет, и слава богу,/ Шестизарядный револьвер./ Я так и думал бы, что бред/ Все эти тени роковые,/ Когда б не туфельки шальные,/ Не этот, издали, привет./ Разят дешевые духи,/ Не хочет сдержанности мудрой,/ Со щек стирает слезы с пудрой/ И любит жуткие стихи". Каждая новая встреча перестраивала жизнь, откладывалась в моей поэзии... И все-таки прочное чувство всегда основано не только на влюбленности, но и на общих интересах. В этом смысле самое большое мое везение — Елена Невзглядова. Она филолог, эссеист, поэт — мы живем вместе и не нарадуемся друг на друга уже больше 30 лет. И в одном из недавних моих стихотворений — о поездке в холодном, плохо освещенном поезде — сказано: "Одно спасенье — ты со мной./ И, примирясь с вагонной тьмой,/ Я примирюсь и с вечной тьмою..."

Про мастерство


У меня есть профессия — преподаватель литературы. Десять лет проработал в школе, и не жалею. Учительский заработок позволял мне не зависеть от гонораров. В Ленинграде я был далек от московской литературной богемы, от всей этой довольно искусственной светско-советской среды. И тогда, в 60-е, жил не как поэт, а как человек, пишущий стихи,— это разные вещи. Я знаю, как устроена обычная, повседневная жизнь. Одно дело — просыпаться в полдень после очередных посиделок в ЦДЛ, другое — вставать в 7 утра и ехать в замерзшем переполненном трамвае с Петроградской стороны на Охту, "как все". А стихи я пишу с восьми лет — они были моей второй жизнью, которая, кстати, до сих пор заслоняет первую. В детстве я увидел на даче сосновый лес, пронизанный вечерним солнцем, а совсем недавно написал об этом: "Поэт рождается в мгновенья/ Такого яркого огня,/ И все мои стихотворенья/ Уже глядели на меня,/ Уже замыслены, напеты,/ И надо только взрослым стать,/ Проникнуть в тайны и секреты,/ Чтоб их из пламени достать". Знаете, есть ощущение, что всю жизнь ты выполняешь некое задание — и гордиться тут нечем: это чужая воля, а ты просто должен быть ей послушен.

Про свободу


Стихи, как всякое творчество, приучают к свободе. Но для личного ощущения свободы вовсе не обязательно быть поэтом. В интеллигентных компаниях за столом шли свободные разговоры, о стукачах никто не думал, хотя они, наверное, были. Да, нам определенно повезло. Иногда я с ужасом думаю о том, как бы я жил, что бы писал, родись я лет на 20-30 раньше. Никак не могу за себя поручиться. Вынужденные "сталинские" стихи Пастернака или Мандельштама, огорчающие нас,— лучшее средство от гордыни и самоуверенности. И в 1987 году, осознав это, я написал: "Сказал один чудак, и я скажу опять,/ Смутясь, по-дружески, по-свойски, по-соседски,/ Что никогда не надо осуждать/ Людей, особенно советских..." Эту жалость, это понимание исторических тисков, в которые может угодить человек, прекрасно знал, например, Зощенко. Знал и умел сказать об этом не только с грустью, но и с юмором: "Я всегда сочувствовал центральным убеждениям: нэп так нэп, вам видней".

Про веру


Это очень интимная тема — все-таки есть вещи, которые лучше держать при себе. В стихах еще можно об этом сказать, но не в интервью... "Какое чудо, если есть/ Тот, кто затеплил в нашу честь/ Ночное множество созвездий./ А если все само собой/ Устроилось, тогда, друг мой,/ Еще чудесней!/ Мы разве в проигрыше? Нет./ Тогда все тайна, все секрет,/ А жизнь совсем невероятна./ Огонь, несущийся во тьму,/ Еще прекрасней потому,/ Что невозвратно". Жизнь таинственна, и это ощущение не хочется забалтывать, выносить на всеобщее обозрение. Вера и неверие свойственны мыслящему человеку, а уж пишущему стихи — тем более. И как раз здесь, на этом стыке пробегает искра нового поэтического смысла, в каждом новом стихотворении решается эта загадка бытия.

Про страх


Бесстрашие — замечательное свойство. Но, боюсь, я не могу им похвастаться. Да, храбрость прекрасна, хотя, думаю, Божий страх тоже необходим. Чтобы точно ответить на вопрос о страхе, мне очень хочется привести вам стихотворение, которое считаю одним из лучших. Оно раскрывается не сразу, требует внимательного прочтения: "Остановиться вовремя. А те,/ Кто не умеет это сделать, будут/ Потом жалеть. И звезды в темноте/ Им твердости, быть может, не забудут/ И не простят решимости: был миг,/ Когда они одуматься хотели,/ Да слишком, видно, был разбег велик/ И радовало достиженье цели.../ И промедленье слабостью назвав,/ Не поняли, что требовалась сила/ Опомниться и не бежать стремглав,/ Прислушаться к тому, что говорила/ Ночь и кусты, стоявшие толпой,/ Как будто преграждая им дорогу./ Ты спросишь, что тогда считать судьбой?/ Сомненье и считать судьбой, тревогу".

Про деньги


О них мне говорить неинтересно. Деньги всегда нужны, но сводить жизнь к их добыванию — печальный и жалкий удел. "Мне нравятся чужие мерседесы,/ Я, проходя, любуюсь их сверканьем./ А то, что в них сидят головорезы,/ Так ведь всегда проблемы с мирозданьем/ Есть и не те, так эти неудобства./ Пожалуй, я предпочитаю эти./ А чувство неудачи и сиротства --/ Пусть взрослые в него играют дети..."

Про детей


Опять без стихов не обойтись: "Смысл жизни надо с ложечки кормить,/ И баловать, и на руках носить,/ Подмигивать ему и улыбаться./ Хорошим человеком надо быть./ Пять-шесть детей — и незачем терзаться.../ Большая многодетная семья/ Нуждается ли в смысле бытия?/ Фриц кашляет, Ганс плачет, Рут смеется./ И ясно, что Платон им не судья,/ И Кант пройдет сквозь них — и обернется". К сожалению, у меня только один сын. Я его очень люблю. Он взрослый человек, сам имеет двух детей. В конце 90-х переехал с семьей в Израиль, работает на русской студии иерусалимского радио, увлечен политикой... Я его понимаю — в Израиле скучать не приходится: страна каждый день отвоевывает свое право на существование — все-таки последний оплот западной цивилизации на Ближнем Востоке.

Три слова о себе


Не знаю, что сказать,— собой я не очень интересуюсь. "Я никакого интереса/ К себе не чувствую давно" — эти мои давние строки для меня не устарели. Примерно то же самое — только лучше — сказал Фет: "Не я, мой друг, а Божий мир богат!" С таким же ощущением живу и я, не зная не только трех, но даже одного своего главного качества.

Официально

Кушнер Александр Семенович, родился 14 сентября 1936 года в Ленинграде в семье военного инженера. В 1959 году окончил Ленинградский государственный педагогический институт им. А.И. Герцена. Впервые опубликовался в коллективном сборнике "Стихи студентов" (1956).

После окончания учебы больше 10 лет работал учителем русского языка и литературы в школе. В 1962-м вышел его дебютный поэтический сборник — "Первое впечатление". С конца 1960-х он сосредоточился на литературной деятельности. Опубликовано несколько десятков книг его стихов. Среди сборников — "Ночной дозор" (1966), "Приметы" (1969), "Прямая речь" (1975), "Таврический сад" (1984), "На сумрачной звезде" (1994, получил за него Государственную премию РФ), "Кустарник" (2002), "Облака выбирают анапест" (2008). Стихи Кушнера переведены на многие языки.

Кушнер известен как автор книг для детей, в их числе: "Заветное желание" (1973), "Веселая прогулка" (1984), "Как живете?" (1988). За стихи для детей удостоен премии им. Корнея Чуковского (2007).

С 1992 года — главный редактор книжной серии "Библиотека поэта" (с 1995-го переименована в "Новую библиотеку поэта"). Член Союза писателей (с 1965), член ПЕН-клуба (международного объединения писателей, с 1987). Лауреат премии "Северная Пальмира" (1995), Пушкинской премии фонда А. Тепфера (1998), Пушкинской премии РФ (2001), российской национальной премии "Поэт" (2005), премии Московской книжной выставки-ярмарки "Книга года" в номинации "Поэзия" (2011).

Жена — поэтесса, филолог Елена Невзглядова (публикуется под псевдонимом Ушакова). Сын Евгений живет в Израиле.

За и против

За


"Александр Кушнер — один из лучших лирических поэтов ХХ века, и его имени суждено стоять в ряду имен, дорогих сердцу всякого, чей родной язык русский... Одиннадцать книг Кушнера, вышедшие за 30 с лишним лет, свидетельствуют, на мой взгляд, даже не столько о выносливости этого двигателя, сколько о неизбежности его существования — неизбежности большей, чем та или иная политическая система, больше даже, чем сама плоть, в которую он облечен. Не ими двигатель этот был изобретен, не им его и остановить. Поэзия — суть существование души, ищущее себе выхода в языке, и Александр Кушнер тот случай, когда душа обретает выход".

Иосиф Бродский, поэт


Против


"Несмотря на полученную наконец-то Государственную премию, Кушнер отчетливо понимает свое положение, против которого не протестует, а с печальным достоинством соглашается. Стихи, как всегда, точны, аккуратны, интимны, осторожно исповедальны и камерны. Каждое стихотворение — парус, ожидающий ветра. Но его нет и, увы, не будет. Потому что ветер, раздувавший паруса Кушнера,— советский литературоцентризм, что-то вроде суматохи в читальном зале поселковой библиотеки, которую почтил своим присутствием настоящий ленинградский поэт".

Михаил Берг, писатель, литературный критик


Комментарии
Профиль пользователя