Концерт классика
Декабрь 2012 года завершился концертной сенсацией: Михаил Плетнев, несколько лет демонстрировавший как будто бы принципиальный и окончательный отказ от карьеры пианиста в пользу дирижерской работы, снова сыграл на фортепиано для публики. Закрытый концерт прошел в ГМИИ им. А.С. Пушкина в рамках "Декабрьских вечеров" и был символически посвящен отмечавшемуся в прошлом году 100-летнему юбилею музея. На концерте побывал СЕРГЕЙ ХОДНЕВ.
Поначалу было немного жаль даже, что событие такого веса прошло в почти келейном формате, в жанре мероприятия по приглашениям с корпоративно-спонсорским уклоном. Можно в красках себе представить, какой ажиотаж, с моментальным солд-аутом и паникой на бирже билетных спекулянтов, устроили бы счастливые столичные меломаны, если бы Михаил Плетнев решился нарушить свой пост открытым концертом, скажем, в Большом зале консерватории,— и ажиотаж был бы честным и правомерным, как редко когда. Впрочем, зато у концерта было все-таки не отнять той славной домашне-доверительной атмосферы, которая всегда так украшала лучшие события "Декабрьских вечеров", но тут еще и оборачивалась регулярными диалогами музыканта с директором ГМИИ Ириной Антоновой и с залом. Ирина Александровна, волнуясь, вспоминала, как в свое время Михаила Плетнева впервые пригласил на "Декабрьские вечера" Святослав Рихтер, благодарила гостя за исключительный шаг с его стороны и сообщала, что концерт будет в одном отделении, "но потом, я уверена, мы все вместе попросим, чтобы Михаил Васильевич еще сыграл для нас соло". Михаил Васильевич, тоже волнуясь, говорил, что он и не ждал такого, что он думал, будто его будут слушать только директор ГМИИ и еще человека два-три и что вновь садиться за концертный рояль после шести лет, в общем, не безделица.
Обязательная программа состояла из двух клавирных концертов, ре-минорного баховского и ре-мажорного гайдновского, где вместе со своим худруком играли солисты Российского национального оркестра под управлением Владислава Лаврика. Гайдн вышел более изысканным, Бах — более проникновенным, но, в общем, это воспринималось деталями на фоне большого утешительного итога: тот Плетнев-пианист, который ушел со сцены шесть лет назад, не утратив ни грана в оттенках своего удивительного фирменного звука, остался все тем же недосягаемо прекрасным музыкантом, тонким, глубоким, отточенно субъективным и идеалистичным. Потом была овация, и публика, в которой наряду со спонсорами сидели видные искусствоведы и музыканты во главе с Родионом Щедриным и Майей Плисецкой, казалось, вот-вот начнет скандировать: "По-жа-луй-ста!". И последовали, если только их можно так назвать в этом случае, бисы. "Что бы вам сыграть... — задумчиво проговорил Михаил Плетнев после консультаций с директором ГМИИ.— Знаете, вот очень хочу сыграть Скрябина. 24 прелюдии, опус 11". И прибавил то ли с довольно фантастическим по таким обстоятельствам смущением, то ли с не менее фантастической иронией: "Это долго, кто не выдержит, может уходить потихоньку". Если к тому моменту возвращение Михаила Плетнева за рояль кого-то в чем-то не убедило, то после скрябинского цикла, очень прихотливо, содержательно и, главное, с на редкость интересной драматургией исполненного, сомневаться было уже сложнее. А после неотмирных трелей шопеновского до-диез-минорного ноктюрна, сыгранного уже в самом конце, после шубертовского экспромта (N 3 из опуса 90), сожалеть оставалось, кажется, только о том, что в этой программе, как будто спонтанно и на глазах у публики формировавшейся, Шопена было так мало.