Коротко


Подробно

Резать по немому

Анна Наринская о книге Артура Леннига «Штрогейм»

Есть много горькой иронии в том, что более или менее массово Эрих фон Штрогейм известен по фильму, в котором снялся только ради денег, по роли, которой он был недоволен: возможно, потому, что ему пришлось сыграть себя — но такого, каким ни видеть, ни признавать себя он не хотел. В вышедшем на экраны в 1950 году "Бульваре Сансет" Билли Уайлдера он играет Макса фон Майерлинга: невостребованного в новое время великого режиссера немого Голливуда, ставшего дворецким в доме у своей бывшей жены — престарелой звезды немого кино Нормы Десмонд.

И хоть Уайлдер, страстный поклонник Штрогейма-режиссера, разбросал по фильму не только намеки на его работы и известные идеи фикс (там даже есть герань — цветок, который Штрогейм протаскивал чуть ли не в каждый фильм, который снимал и где играл), но и прямые о них напоминания (тоскуя по былой славе, Глория Свенсон, исполняющая роль Нормы Десмонд, смотрит на саму себя в "Королеве Келли" Штрогейма) — уже тогда эти "поклоны" были понятны только посвященным. Через 25 лет после выхода "Веселой вдовы", его самого кассового фильма, Штрогейм, подобно своему герою, был практически забытым публикой режиссером.

Зато "посвященные" реагировали на эти сигналы очень резко. На закрытом показе "Бульвара Сансет" на студии Paramount, глава студии MGM Луи Майер устроил скандал. "Ты ублюдок,— кричал он Уайлдеру,— ты опозорил индустрию, которая тебя вырастила и кормит. Тебя надо вымазать дегтем, облепить перьями и выгнать из Голливуда".

Казалось бы, такая реакция Майера не совсем понятна: "Бульвар Сансет" — уж никак не антиголливудская сатира. Но вполне вероятно, что человека, когда-то провозгласившего кинематограф "индустрией здоровых развлечений", особо раздражила именно такая демонстративная дань уважения к Штрогейму — режиссеру, чьи работы являли собой именно то, с чем настроенный на большую коммерцию Майер боролся, чье сопротивление системе, в сущности, было сопротивлением его, Майера, продюсерской власти.

Ровно 90 лет назад — в декабре 1922 года — студия Universal уволила Эриха фон Штрогейма со съемок его (он всегда снимал по собственным сценариям) фильма "Карусель": за перерасход бюджета и, главное, за затягивание сроков. Тогда Штрогейм даже не очень расстроился — эта отставка дала ему возможность скорее приступить к экранизации книги Фрэнка Норриса "Мактиг", ставшей его главным шедевром — фильмом "Алчность" (впоследствии, в 1924 году, ровно наполовину урезанным студией). Но несмотря на то что это увольнение, в отличие от последующих, не стало для режиссера трагедией, оно, пишет биограф Штрогейма Артур Ленниг, "стало значительным событием в истории киноиндустрии. Это было предвестием порядка, вскоре ставшего обычным: режиссер из начальника стал наемным работником. Теперь всем заправлял продюсер".

Книга Леннига, выпущенная недавно издательством Rosebud,— исследование автора, глубоко любящего своего героя и потратившего на изучение его творчества десятки лет. Как обычно и случается с такими книгами, читать ее нужно (то есть интересно) тем, кто уже что-то про Штрогейма знает. Хоть в предисловии Ленниг и признает, что сегодня Штрогейм превратился в тень из прошлого для всех, кроме историков кино, в книге он быстро об этом забывает и не старается объяснять никаких "азбучных" штрогеймовских истин. Например, написав о том, что Штрогейм — основоположник реализма в кино, он практически никак не удосуживается это объяснить, отмечая лишь, что "Штрогейм не просто воспроизводил реальность — он воссоздавал ее и совершенствовал, он искал не достоверности, а истины".

Это очень точное замечание, но, конечно, совсем недостаточное. Если говорить поверхностно (а для начала это необходимо), реалистичность Штрогейма зиждется на внимании к деталям (он заставлял декораторов воспроизводить городские кварталы Сан-Франциско и Монте-Карло чуть ли не до последнего кирпича, а для игры своих персонажей на рулетке заказал бутафорские деньги, настолько похожие на настоящие, что его арестовали за фальшивомонетничество) и на отсутствии присущего раннему кинематографу страха перед "изнанкой жизни". Но важнее то, что в каждом своем фильме (об этом возможно судить и по тем усеченным вариантам, которые от них остались) Штрогейм заставляет зрителя пройти путь от позиции наблюдателя к позиции участника, он предлагает ему максимальную вовлеченность, даже если это — как в его фильмах о "грешной Европе" — вовлеченность вуайера. Знаменитый режиссер Эрнст Любич назвал Штрогейма "единственным романистом в кино". И дело здесь не в том, что его сценарии являлись в сущности романами и доходили до 800 страниц, а в том, что многие эпизоды его фильмов вызывают совершенно романное (то Достоевский, а то и Селин) ощущение принадлежности этому странному, страшному и жалкому миру.

Трепетное отношение Леннига-биографа к Штрогейму выражается еще и в том, что он принципиально не занимается психоанализом своего героя, как делают это со своими объектами многие исследователи (и как, возможно, поступил бы сам Штрогейм, чьи фильмы полны фрейдистских аллюзий). Это, конечно, прекрасная тактичность, но в итоге некоторые приводимые им цитаты современников кажутся по меньшей мере загадочными. Описывая, например, тяжелый характер Штрогейма, Ленниг дает слово приятелю режиссера, "одному из немногих проницательных кинокритиков двадцатых годов" Ричарду Уоттсу-младшему: "Его скандальность была столь же неподдельной, как и чувствительность. Эта противоречивая двойственность пронизала всю его жизнь. Циничный и остроумный насмешник, глумившийся над традиционными правилами морали и нормами поведения, он был одновременно мистиком и глубоко религиозным человеком, чей католицизм не становился менее искренним оттого, что сочетался с извращенно садистским сатанизмом". При этом об "извращенно садистском сатанизме" Штрогейма — ни реальном, ни даже кинематографическом — в книге нет и речи, остается только гадать, что же имел в виду проницательный критик.

Не разрабатывает по-настоящему Ленниг и тему, которая, будь автор хоть немного склонен к спекуляциям, могла бы стать в его труде основной — тему еврейского происхождения Штрогейма и его вымышленной аристократической биографии.

Эрих Освальд Штрогейм родился 22 сентября 1885 года в Вене в еврейской семье. Его отцу принадлежал шляпный магазин. В юности Штрогейм несколько раз безуспешно (его не находили достаточно физически подготовленным) пытался поступить на военную службу, а в 24 четыре года отправился на корабле в Америку. Прибыв на остров Эллис, он зарегистрировался как "фон Штрогейм, католик", и его имя уже с приставкой "фон" появляется в титрах "Нетерпимости" Д.У. Гриффита — там он работал помощником режиссера. Впоследствии в разных интервью Штрогейм менял свое происхождение на более или менее аристократическое (часто доходил до графа), но никогда не рассказывал правды.

Артур Ленниг, конечно, отмечает забавность того факта, что "образцовый" европейский аристократ, из фильма в фильм демонстрирующий загнивание иерархической Европы (отвергнутый австро-венгерской армией, он практически всегда играл офицеров), был на самом деле сыном венского еврея-шляпника. Но он никак не пытается разобраться в том, как эта подмена, как это вечное изживание в себе еврея могли сказаться на творчестве Штрогейма.

Если по-честному, то надо признать, что эта книга состоит, по большей части, из подробных пересказов сюжетов штрогеймовских фильмов. В начале книги автор сам предупреждает, что "иногда" прибегает к пересказу сценария (хотя уместнее было бы слово "всегда"), и добавляет, что поскольку Штрогейм сам писал сценарии к своим фильмам, которые затем безжалостно кромсались, этот материал чрезвычайно важен для понимания его работ.

И, как ни странно, эти пересказы работают. Они работают именно в смысле демонстрации того, "как кромсались". И даже сильнее — как уничтожались. Мы читаем эти невероятно детализированные, выверенные, сложно устроенные, мрачные, полные символизма истории, зная, что волею студийных боссов многие фильмы Штрогейма были сокращены более чем вдвое, что в прокатной версии его последней картины (снятой за 24 (!) года до смерти) осталось только несколько минут материала, снятого им самим. Что в его фильмах меняли сюжеты (в немом кино это было легче — стоило переделать титры), что к ним приклеивали хеппи-энды. Что некоторые из них так никогда и не вышли в прокат, а некоторые утрачены навсегда.

В итоге книга Леннига оказывается многостраничным приговором цензуре коммерции и диктату победивших среднестатистических представлений о массовом потребителе, чей "девятилетний" разум, по выражению Д.У. Гриффита, "ищет примитивных эмоций". Это книга о разрушительной власти денег и о губительности правила, что тот, кто платит, тот и заказывает музыку. Фильмам Штрогейма — несмотря на всю трагичность судьбы этого голливудского отщепенца — повезло. Его талант был таким ярким, что его музыка прорывается сквозь все правки, несмотря на все сокращения. Многим фильмам и многим людям повезло гораздо меньше.

Артур Ленниг "Штрогейм". М.: Rosebud, 2012

Ретроспектива Эриха фон Штрогейма, приуроченная Музеем кино к выходу книги: ЦДХ, с 18 по 23 декабря

Тэги:

Обсудить: (0)

Журнал "Коммерсантъ Weekend" от 14.12.2012, стр. 20
Комментировать

Наглядно

валютный прогноз

Социальные сети

обсуждение