Фестиваль театр
На завершившемся в Авиньоне 66-м международном театральном фестивале с особым нетерпением ждали премьеры нового спектакля итальянского режиссера Ромео Кастеллуччи "Ресторан "Времена года"" — в его создание вложились многие крупные европейские фестивали и театры, и теперь ему предстоит длительное турне. Во многих уголках Европы зрители, по мнению РОМАНА ДОЛЖАНСКОГО, будут не на шутку озадачены.
Ромео Кастеллуччи начинает свой спектакль с впечатляющей сцены, в которой несколько молодых женщин, по очереди появляясь на сцене, похожей на заброшенный спортзал, отрезают себе языки — во всяком случае, каждая выдирает изо рта и бросает на пол окровавленные кусочки собственной плоти. Потом это свежее мясо спокойно поедают настоящие собаки — а женщины, одеждой и повадками напоминающие горничных, но при этом не лишенные благородной грациозности, разыгрывают фрагменты из трагедии Фридриха Гельдерлина "Смерть Эмпедокла".
Неоконченная пьеса немецкого классика рассказывает о судьбе древнегреческого философа Эмпедокла. Гонимый ревнивыми жрецами герой вынужден бежать из города, мечтая соединиться с природой. Разочаровавшись в науке, он скрывается от людей, когда-то боготворивших, а теперь прогнавших его. И хотя горожане прозревают и просят Эмпедокла вернуться, мудрец бросается в жерло вулкана — растворяется в природе. Собственно говоря, никакой трактовки Гельдерлина Кастеллуччи не предлагает, увлечь публику драматизмом происходящего не стремится, да и никто не ждет от него какой-либо интерпретации старинного и весьма трудного для восприятия текста — не того театрального поля этот режиссер. Женщины меняются ролями, принимают картинные позы и воспроизводят жесты, напоминающие о нормативной эстетике исполнения трагедий, текст при этом звучит в записи, словно поверх сцены: разговаривать-то им уже нечем. Никто из актрис каким-то особым дарованием не блещет (ну или намеренно его скрывает), поэтому минут через пятнадцать зрители начинают ерзать, а через полчаса — пожимать плечами и оглядываться на соседей.
Кажется, важнейшим образом для Ромео Кастеллуччи было именно это жерло вулкана, в которое бросается Эмпедокл: отверстие смерти несложно рифмуется с тем отверстием, через которое человек появляется на свет. И вот после Гельдерлина актрисы разыгрывают как бы рождение друг друга: сплетаясь телами, они образуют лоно, через которое одна из них, обнаженная, выталкивается в другую жизнь. Тел с каждыми "родами" становится все меньше и меньше, и последняя из женщин словно рождает себя сама.
Еще одно обстоятельство, возможно, важное для режиссера: Гельдерлин, как известно, большую часть жизни — почти сорок лет — провел с помутненным рассудком, поэтому и "Смерть Эмпедокла" осталась неоконченной. Кастеллуччи, конечно, ведет речь не о ментальных заболеваниях. Но о разрушении гармонии и о мире, в котором господствует сумеречное сознание,— безусловно. После того как героини протиснулись сквозь границу двух миров, сцена сначала резко меняет свет, из белой становится черной, а затем на ней разыгрывается настоящая буря. Эти десять последних минут нового спектакля Ромео Кастеллуччи никогда не забыть: на сцене, уже лишенной присутствия человека, грохочет (не зря же перед спектаклем каждому зрителю вручали затычки для ушей в аккуратной целлофановой упаковке) и завихряется поток черных частиц. То ли это пепел земной цивилизации, то ли атака из Вселенной. Кажется, что вот-вот леденящий сознание космический ветер прорвет прозрачную перемычку между сценой и залом и утащит всех зрителей в вечность.
Уже потом, когда приходишь в себя, вспоминаешь те рассказы о черных дырах и прочих астрономических явлениях, которые в начале представления высвечивались на экране над сценой. А когда уже после бури на заднике приступает огромное человеческое лицо, вспоминается сравнительно недавний спектакль Кастеллуччи "О концепции лика Сына Божьего" (он был показан в Москве на прошлом Чеховском фестивале): там проявившийся позади сцены лик Христа расплывался и стекал краской, словно на него лили кислоту. Вместе с "Рестораном "Времена года"" и еще одним спектаклем они образуют новый единый цикл, в котором выдающийся итальянский режиссер и художник, по его собственному признанию, говорит о распаде традиционной системы визуальных образов,— отправной точкой для Кастеллуччи стала история с художником Марком Ротко, отказавшимся отдавать свои картины для оформления нью-йоркского ресторана "Времена года". Так или иначе, но то, что личная система восприятия после встречи со спектаклями Ромео Кастеллуччи у зрителя радикально меняется, сомнению не подлежит.