Фестиваль театр
В немецком Висбадене завершился фестиваль "Новые пьесы из Европы" — крупнейший европейский форум современной драматургии. Из Висбадена — РОМАН ДОЛЖАНСКИЙ.
Спектакли, представлявшие в Висбадене два с половиной десятка европейских стран, можно условно разделить на две неравные части: авторы одних пытаются разобраться с прошлым, других — с настоящим. Несложно предположить, что в число первых входят представители тех стран, где недавнее прошлое было, во-первых, ужасным, во-вторых, правда об этом прошлом все еще является предметом споров. Пьеса Тадеуша Слободзянека "Наш класс", успевшая уже стать довольно известной, отразила ведущиеся в Польше последние годы интеллектуалами споры о том, в какой степени поляки должны разделить ответственность с немцами за уничтожение польских евреев. В том, что такая ответственность существует, в Польше сомневаются, наверное, только самые твердолобые.
В пьесе Слободзянека "Наш класс", переведенной и на русский язык, действие начинается в 30-х годах прошлого века, а заканчивается в начале нынешнего: ученикам одного класса, состоявшего из польских и еврейских детей, судьбой уготовано пережить и приход Красной армии, и фашистскую оккупацию, и коммунистическую власть. Впрочем, пережить нашествия и умереть своей смертью, как несложно догадаться, дано не всем. Но и те, кто не погиб и не уехал еще до войны в Америку, вовлечены в драматический круговорот предательств и спасений, соединений и расставаний, разочарований и надежд.
Режиссер Онджей Спишак, поставивший "Наш класс" в варшавском театре "На Воле", созвучие названия пьесы с культовым спектаклем великого режиссера Тадеуша Кантора "Умерший класс" не только расслышал, но и подчеркнул: ряд школьных парт на сцене словно переехал из умершего класса в наш. Скупо оформленное пространство подчеркивает, что мы смотрим не столько хронику реальных событий, сколько притчу о непостижимом в своей безнадежности круге бытия: умершие одноклассники не исчезают, но лишь скрываются в дверном проеме в глубине сцены, откуда наблюдают за живыми. А над дверной рамой буднично меняются опознавательные знаки эпох: сначала католическое распятие, потом серп и молот, потом свастика. Актеры, естественно, гораздо старше своих персонажей в начале спектакля: они выходят на сцену не только в костюмах, но и с психофизикой уже состоявшихся, взрослых людей — и, рассказывая о страшном, сохраняют уместное в этой истории отчуждение. Правда, Тадеуш Слободзянек почему-то стремится похоронить всех своих персонажей, даже долгожителей. Поэтому к концу его пьеса сбивается на событийную скороговорку, а спектакль Онджея Спишака, местами достигавший высот сухого, прозрачного трагизма, вдруг приобретает мелодраматические нотки.
В сущности, герои спектакля "Grimmless" тоже одноклассники, сорванцы, которые выбежали на улицу и теперь должны жить по чужим правилам. Название постановки можно перевести как "без братьев Гримм". Итальянцы Стефано Риччи и Джанни Форте, режиссер и драматург, работающие вместе под творческой маркой "риччи/форте" и в последнее время все активнее покоряющие европейский фестивальный рынок, от сказок братьев Гримм ушли весьма далеко. Фрагменты, из которых состоит спектакль "риччи/форте", кажутся обрывочными: актеры то фотографируют избранных зрителей, якобы ставших гостями свадебного торжества, то играют друг с другом в географическую угадайку, то ищут в аудитории настоящего принца — какая же сказка без принца? Не стоит искать железную логику в том, почему один эпизод сменяет другой. "Grimmless" покоряет не литературной стройностью (или, напротив, изощренной парадоксальностью), а искренним азартом, с которым играют актеры. Открытую, почти наивную эмоциональность они множат на умение установить доверительный контакт со зрительным залом.
Герои спектакля группы "риччи/форте" похожи на детей, которые почему-то не заметили, как стали взрослыми, и никак не могут привыкнуть к тому, что вместо волшебной сказки им приходится иметь дело с реальной сегодняшней жизнью. В неуемной, почти спортивной подвижности и лихорадочной возбудимости, с которыми актеры играют спектакль, легко различить не только радость самой театральной игры, но и непритворное отчаяние, желание защититься от внешней несправедливости и жестокости. Не боясь показаться бесстыдными, они устраивают лихорадочный карнавал, то мучают, то спасают друг друга. Чтобы в конце спектакля найти для себя неожиданное успокоение — и заодно подарить зрителю завораживающе красивую живописную сцену: раздевшись в полутьме донага, пять героев буквально переплетаются телами и медленно обмазывают друг друга золотой краской. Они превращаются в позолоченные, неземные фигуры, словно сошедшие с классических полотен,— и их тонкая кожа теперь не боится агрессивной внешней среды.