Одиночная плохая камера

Фестиваль фотография

В Мультимедиа Арт Музее (МАММ) показывают пролог к IX Фотобиеннале — выставку "Мирослав Тихий. Художник с плохой камерой", сделанную его учеником, другом и пропагандистом Романом Буксбаумом при поддержке MasterCard. Плохие камеры, плохие фотографии, странного художника и хорошую кураторскую работу увидела АННА ТОЛСТОВА.

Первую выставку Мирослава Тихого (1926-2011) успел устроить за год до собственной смерти Харальд Зееман, человек, считающийся изобретателем кураторства. Предисловие к альбомчику Тихого, изданному к нынешней выставке, написала Каролин Кристов-Бакарджиев, куратор будущей documenta. Там еще есть панегирик Ричарда Принса, художника-апроприатора, сделавшего на присвоении чужих фотографий не только имя, но и состояние, поскольку он сегодня самый дорогой фотограф мира. Если Принс хвалит Тихого, значит, дело верное. И еще есть ода (натурально стихотворение) Ника Кейва, тоже, оказывается, большого поклонника фотографического самородка из Киева. Все это полезно иметь в виду, когда смотришь выставку, потому что самое интересное на ней — именно что "плохие камеры".

Камеры, грязные и мерзкие, как сам Мирослав Тихий в последние свои пятьдесят лет, опустившийся, грязный, мерзкий, вонючий, не сказать фланер (это красивое слово не вяжется с его немытой и нечесаной наружностью), а попросту бродяга, шляющийся по улочкам моравского городка Киев в поисках добычи, занимают две витрины. Камеры самодельные: куча каких-то дощечек, железяк, консервных банок, жестянок из-под кофе или чая, обмотанных веревочками и скрепленных проволочками, как и знаменитое пальто Тихого, доставшееся ему от отца-портного и прослужившее всю жизнь; линзы, отполированные зубным порошком пополам с сигаретным пеплом. Все это красиво выложено в витринах на манер инсталляции: камеры, объективы, рисунки с голыми грудастыми бабами, пленка, очки, коробочки, футлярчики, тряпки, портянки. Прямо-таки одиннадцатый кабаковский персонаж: человек, который фотографировал и совсем спятил. Он и правда был безумен.

То, что с помощью этих самодельных камер снимал Мирослав Тихий, производит впечатление не столько художественное, сколько судебно-медицинское. Он снимал женщин. Вернее, части женщин: груди, животы, попы, спины, колени, ляжки, реже — головы, еще реже — лица. Расчленял, в смысле кадрировал. Царапал, колол и резал, в смысле ретушировал отпечатки. Он подстерегал их на улицах, в парке, чаще всего — у городского открытого бассейна, за сетчатой оградой которого они, будто звери в зоопарке. Нет, конечно, он работал с отснятым материалом, как художник: отбирал лучшие кадры (хотя все они, с точки зрения профессионала, чудовищны: размыты, засвечены или черны), доводил до совершенства снимки, царапая и поливая какой-нибудь гадостью, вставлял их в самодельные рисованные рамочки. Но избавиться от ощущения, что перед нами выбранные места из ежедневника маньяка, невозможно.

История фотографии всегда нуждалась в фигурах, что подтверждали бы личным примером некоторые положения теории фотографии. Фотограф, как коллекционер-вуайер, символически похищающий и присваивающий объект съемки,— о нем пишут и эссеисты, и романисты. Так что Мирослав Тихий со своим дневником эротического помешательства выглядит живой иллюстрацией к "Коллекционеру" Джона Фаулза или "Лесному царю" Мишеля Турнье. Только в его подвале полиция не нашла бы трупа, как у фаулзовского героя. Кураторы (во многом стараниями Романа Буксбаума) набрели на киевского городского сумасшедшего, когда ему было под восемьдесят, и извлекли из его подвала тайную биографию, хорошо смотрящуюся и в выставочном каталоге, и в кино.

Отчисление из пражской Академии художеств в 1948-м, полуподпольные выставки "Пятерки из Брно", закончившиеся для него в 1957-м психиатрической лечебницей, постепенное расставание с живописью, категорический отказ выставляться, демонстративно асоциальное поведение, регулярно приводившее его то в участок, то в дурдом... Кажется, в случае Мирослава Тихого персональный душевный кризис накладывался на политический, отчего его диссидентство приобретало всеобъемлющий характер: не просто сопротивление одному малосимпатичному режиму в одной отдельно взятой стране социалистического лагеря, а сопротивление всему так называемому прогрессу человечества. Он отрицал его своим пещерным видом и своим пещерным искусством, словно бы пустившим историю фотографии вспять, чтобы прийти к истокам, к началу XIX века, к фотоаппаратам, недалеко ушедшим от камеры-обскуры, и к отпечаткам, недалеко ушедшим от технического брака. Сегодняшний феноменальный интерес к Мирославу Тихому объясняется все же, видимо, не только тем, что это очередной занятный сюжет, очередная биография вместо фотографии, очередной концептуально-жизненный проект, очередной диссидент, романтик, бунтарь-одиночка, очередная "поэзия неудачи", очередная порция "бедного" и "подлинного" искусства в нашу гламурную и фальшивую эпоху. Мирослав Тихий, грязный художник, сросшийся со своими грязными камерами в одно грязное целое, просил передать, что вся наша цивилизация с ее мелочным потребительством, репрессивной гигиеной и систематическим промыванием мозгов омерзительна, что ничего хорошего, кроме женских поп, грудей и ляжек, он в ней не видит и что жить по нашим правилам не станет. Ну а мы, естественно, можем сколько угодно считать его психопатом.