Коротко

Новости

Подробно

Имитация свободы

Григорий Ревзин о выставке фотографий Генриха Боровика в Пушкинском музее

Журнал "Коммерсантъ Weekend" от , стр. 26

Есть такое чувство, когда интересно, точно интересно, но при этом где-то присутствует ощущение сомнительности происходящего. Фотографии Генриха Боровика интересны не потому, что он хороший фотограф, а потому, что интересный человек. Но в этом интересе есть привкус.

Олег Кашин как-то встречался с Валентином Зориным. "Обсуждать персоналии он отказался, зато сказал, что когда умер журналист Станислав Кондрашов, президент Путин направил его семье соболезнование, в котором назвал покойного представителем "легендарной плеяды журналистов-международников".

— А сейчас — кого можно назвать легендарной плеядой? В 60-70-е все советские политологи вышли из журналистской среды — и Бовин, и Арбатов, и Примаков. Сейчас такое невозможно. Сейчас — кого президент назовет легендарной плеядой?"

Генрих Боровик — это одна из самых ярких звезд этой плеяды. Талант его не вызывает сомнений. В текстах его — о Вьетнаме, Кубе, Чили, Америке — есть движение мысли, есть образ, есть ощущение движения времени. Ему интересны люди, он умеет сочувствовать и умеет выбрать человека, через сочувствие к которому рождается чувство сопричастности времени, понятное далекому от политики человеку. Ему интересен язык и, скажем, языковой образ русского молоканина в Сан-Франциско, который говорит с ним на смеси просторечия с английскими заимствованиями — "молодежь наша молоканская теперь усе на американ перешли",— это классно сделано. Там есть острая гуманистическая позиция, и сострадание к его героям рождается само собой, не навязывается. Да что говорить — первоклассные тексты. И пьесы лихие, правильно выстроенные пьесы. Не то чтобы обязательные вещи, но если любит журналист-международник театр, то отчего же нет? Вполне у него это мастеровито получилось.

Нью-Йорк, 1966 год

Нью-Йорк, 1966 год

Фото: Генрих Боровик

Но чувство сомнительности не уходит. При том, что его начинаешь стесняться, потому что чем больше читаешь его вещи, тем меньше удается понять, что же тебя не устраивает.

У Михаила Веллера есть рассказ "Американист" — про того же Валентина Зорина. Фабула там про то, как Зорина ограбили в Нью-Йорке, а он вместо того, чтобы проникнуться солидарностью к грабителю, побежал жаловаться в американскую полицию. И ясно, что все советские американисты — это такие подонки, которые разоблачают капитализм для того, чтобы получать за это деньги и пользоваться всеми благами капитализма. Было такое презрение к этой "легендарной плеяде" советских журналистов-международников, замешанное на зависти, что все у них есть. Достаточно люмпенское чувство — вот Зорина ограбили, так и приятно, потому как у него все — и джинсы, и жвачка, и сколько хочешь. В этом есть элемент подлости, и очень бы не хотелось испытывать такие чувства — Веллер вообще по преимуществу хорош острым чувством брезгливости, которое он к себе вызывает. Но если сомнительность не в этом, не в зависти советского люмпена к американскому пиджаку, тогда что?

Все они — наследники Ильи Эренбурга. И его приемы, его быстрые фразы и назывные предложения, его ирония, его интерес к характеру, мимике, строю мысли и языковому образу собеседника и умение все это передать — это рассыпано по текстам Боровика. Равно как и ощущение себя больше чем журналистом — неформальные переговоры, важные встречи, общественные деятели, дружба с их политиками и нашими начальниками. Генрих Боровик одно время даже возглавлял комитет защиты мира, который когда-то создавал Эренбург. Но вот в Эренбурге же нет и тени сомнительности, это такой человек, что лучше трудно. А в них что не так? Что он верил в то, что делал, а они уже нет? Ну, сомнения были и у Эренбурга, за что мы его и любим. А потом — эти-то, в начале, в 1960-е, точно верили: когда Боровик встречается с вьетнамцами, которых жгут напалмом, то его чувства к Америке такие, что не нуждаются в наигрывании. И потом, уже в Америке, он помнит это без подсказок от КГБ. В коммунизм можно верить или нет, а боль в вере не нуждается, она просто есть. И он ее чувствовал и передавать умел.

Фидель на выставке народного хозяйства СССР в Гаване.
Куба, 1960

Фидель на выставке народного хозяйства СССР в Гаване. Куба, 1960

Фото: Генрих Боровик

Одно смущает. Нет, правда, прямо сильно смущает.

Перенос имени созвездия Плеяд на творческую группу пишущих людей идет еще от александрийских поэтов, но ассоциируется в первую очередь с французским Ренессансом. Поэты Плеяды были группой сплоченной, вместе учились, одно и то же читали, но перепутать аккуратные сонеты дю Белле с яростной лирикой Ронсара довольно трудно. Но вот представьте себе какое-нибудь высказывание Генриха Боровика, которое не мог бы произнести Станислав Кондрашов. Или отравленный в Афганистане Александр Каверзнев. Или Владимир Дунаев.

Они все — образованные, все с языками, все умеют подойти к собеседнику, разговорить его, понять характер, передать образ, все умеют сочувствовать и передать сострадание, и все какие-то на редкость одинаковые. Они все играли на Западе роль свободных интеллектуалов, широко мыслящих людей, искренних гуманистов, и каждый по отдельности такой и был, но как бы не совсем сам таким стал. Такое ощущение, что вот где-то было учебное заведение, которое выпускало людей по специальности "Свободный интеллектуал со знанием иностранных языков", и еще регулярные курсы повышения квалификации, на которых сообщалось, какую линию сегодня должны проводить свободные интеллектуалы. Эренбург был уникален, а здесь — ощущение изделия пусть и очень высокой пробы, но все же полученного каким-то другим путем. Как бы каждый по отдельности — интеллектуал, гуманист, умница и мастер слова, а когда смотришь подряд, то видишь продукты серийного производства. Как бы и интеллектуал, и немного имитационная модель интеллектуала.

И у них там были какие-то все же странности, в этом учебном заведении. Ну вот они мотались по всему свету, встречались, пытались создать образ современника в Америке, на Кубе, в Чили. Но они все время находили там какого-то "простого человека". Простой человек на улицах Сантьяго, простой человек на улицах Лондона, Валентин Зорин даже на Уолл-стрит умудрялся найти простого человека, и так и говорил — давайте спросим простого человека с Уолл-стрит, что он думает. Эренбург как-то все встречался с писателями, философами, поэтами, художниками, а нашей плеяде на это не везло, что ли. Боровик, впрочем, однажды ловил рыбу с Хемингуэем, но это кто ни ловил, ничего интересного не выловил. Некоторые считают, что они профессионально делили мир на простых людей и агентов влияния, и последних предпочитали в своих текстах не палить, но я подозреваю, что агентов и не было. Движения философии, науки, литературы, искусства послевоенного мира затронули их как-то по касательной.

Первое прикосновение к пионерскому галстуку.
Китай, 1956

Первое прикосновение к пионерскому галстуку. Китай, 1956

Фото: Генрих Боровик

С простыми людьми еще была такая ситуация, что они все время как бы страдали, но не понимали, от чего. Если они что-нибудь понимали, то всегда оказывалось, что эту мысль им кто-то внушил. У них за все про все был один интеллектуал — Генри Киссинджер, человек исключительно глубокого и одномерного мышления, который жестко отсекал все интересное, сводя историю (причем начиная с Древнего мира) к игре спецслужб. И они как-то с ним полемизировали, возмущались, отрицали, вскрывали, но все вокруг его идей. И у них само собой получалось, что демократия, разделение властей, борьба партий, политическое действие, желание блага и нравственности — это все декорации, неважное, несущественное. Философия, искусство, поиски свободы — этого всего не то чтобы нет, но это — финтифлюшки для наивных людей, которые не понимают, как устроен мир. Важно — деньги и власть плюс корпорации, умеющие с этим работать. У вас есть деньги — отлично, у вас есть власть — еще лучше, остальное — детали декорации.

Они замечательно показали, что капитализм и демократия — это не свобода, а имитация свободы, но очень качественно сделанная имитация, и самое главное — она работает. Демократия — это всегда управляемая корпорацией денег и власти демократия, вопрос в эффективности управления. Историк Александр Янов в своей трилогии "Россия и Европа" с присущей ему страстностью обвинил Николая Карамзина в том, что именно тот, эстет и умница, автор "Писем русского путешественника", так хорошо знавший Запад и так чудесно писавший, своей "Историей государства Российского" создал идеологию николаевского режима. Ну, не без натяжек он это доказывает. Но вот в том, что блестящая плеяда журналистов-международников, так хорошо знавшая Запад и так мастерски его описывавшая, создала идеологию другого режима, сомневаться не приходится. В каком-то смысле в 2000-е годы к власти в России пришли верные зрители "Международной панорамы". Кстати, в том же очерке Олега Кашина о Валентине Зорине есть забавное свидетельство. "С год назад он отправил в Кремль книгу своих мемуаров и получил ответ — на листке напечатано несколько официальных строк — спасибо, мол, здоровья, успехов,— а внизу приписка от руки: "Всегда с огромным интересом и удовольствием следил за вашей работой. Практически все и всегда было блестяще и в высшей степени талантливо. Желаю успехов. Путин"".

"Увидеть время", ГМИИ им. А. С. Пушкина, до 22 января

Комментарии

обсуждение

Профиль пользователя