Коротко


Подробно

Китайская грамотность

Кира Долинина о шинуазри в искусстве

Chinoiserie (шинуазри) — это не стиль, это болезнь. Большая европейская болезнь, принесенная восточным ветром во второй половине XVII века и не избытая до сих пор. Болезнь заразная, с вспышками и затишьями, с обширной географией, от Палермо до Санкт-Петербурга, видоизменяющаяся и при этом неизменная в своей способности заражать и очаровывать. Цветы и птицы, драконы и соломенные шляпки, бумажные зонтики и чайные домики, пагоды и ширмы, шелка и лаки и фарфор, фарфор, фарфор. Все это хотя и имело совершенно определенные источники благодаря в избытке завозимым восточным сокровищам, но в европейском изводе стало жить своей совсем отдельной жизнью — стало мифом о волшебном Китае ("Катае"), к реальному Китаю отношения почти уже и не имевшим.

С чего точно все началось, сказать, конечно, нельзя. То ли голландская тюльпаномания разрушила представление европейцев о ценности симметрии и подготовила почву для обостренного восприятия упоительно ассиметричных китайских рисунков. То ли привозимый на кораблях португальцев, голландцев и англичан, прежде всего Ост-Индской компании, чай изменил не только вкус, но и быт падких на модную новинку сибаритов. То ли (и не в последнюю очередь в прямой связи с чайным бумом) стремительно завоевывавший умы, столы и посудные шкафы Европы фарфор стал последним аргументом, но факт остается фактом: к началу XVIII века Европа пала перед, как ей казалось, утонченной, изящнейшей, загадочной, сладостной, несуетной культурой Китая. Вернее, того, что она себе об этом "Катае" напридумывала.

Франсуа Буше, "Китайский сад", 1740

Франсуа Буше, "Китайский сад", 1740

Фото: Getty Images/Fotobank

Источников для непосредственной информации о Китае у европейцев было не так уж и много. Вот уже три века чуть ли не главной книгой о Большом путешествии оставалась "Книга о разнообразии мира" Марко Поло — текст настолько же увлекательный, насколько и неточный. Проживший в Китае 15 лет венецианский купец мало того что не сам свою книгу сочинил (она записана по его рассказам его сокамерником по заключению в генуэзской тюрьме), так еще и сидел все эти 15 лет под крылом обособленной от внешнего мира монгольской администрации Китая, и, собственно, быт и нравы настоящих китайцев ему были неведомы. И то если он вообще там жил — даже этот факт ставится под вполне обоснованное сомнение.

Главным же источником знания о далекой прекрасной стране были привозимые оттуда товары. Купцы и моряки, конечно, могли многое рассказать, но и их впечатления были весьма отрывочные. А вот вещи говорили со своими новыми хозяевами столь долго, сколько хозяева этого хотели. Вся европейская китаемания, весь стиль шинуазри, построена на этом вымышленном диалоге Европы с Китаем.

Европейский Китай — это райский сад: неведомые цветы и птицы, тихие прекрасные девы, загадочные старцы, горы и пагоды, изысканно изогнутые деревья, странные танцы, яркие краски, горные реки, звон фарфора. Об этом главный "китайский" текст европейской литературы — пьеса Карло Гоцци "Сказка о Турандот, принцессе Китайской". Об этом же и вольтеровский "Китайский сирота", даром что написанный по мотивам подлинного переводного китайского текста "Сирота из дома Чжао" Цзи Цзюньсяня. Это наваждение длилось так долго, что почти полностью вошло в уста рассказывающего свою "китайскую" сказку "Соловей" в 1843 году Андерсена: "Ты, верно, знаешь, что в Китае все жители китайцы и сам император китаец <...> В целом мире не нашлось бы дворца лучше, чем дворец китайского императора. Он весь был из драгоценного фарфора, такого тонкого и хрупкого, что страшно было до него и дотронуться. Дворец стоял в прекрасном саду, в котором росли чудесные цветы. К самым красивым цветам были привязаны серебряные колокольчики. И когда дул ветерок, цветы покачивались и колокольчики звенели. Это было сделано для того, чтобы никто не прошел мимо цветов, не поглядев на них. Вот как умно было придумано! Сад тянулся далеко-далеко, так далеко, что даже главный садовник и тот не знал, где он кончается. А сразу за садом начинался дремучий лес. Этот лес доходил до самого синего моря, и корабли проплывали под сенью могучих деревьев".

Фото: Roger Viollet/ Getty Images/ Fotobank

Рядом с этим небесным садом приземленная Европа груба — золотая и серебряная посуда толста и тяжела, люди крикливы и суетны, птицы однообразны, а краски столь дороги, что любой всполох цвета сам по себе уже есть праздник. И то и другое — сплошной вымысел. Но именно на этом сопряжении выстроена идеология рококо, его ориенталистской части, самым значимым явлением которой и является шинуазри. Это очень хорошо видно на примере "китайских" сцен Франсуа Буше — ни о каком они не о Китае, они ровно о том же, о чем его "французские" сцены, но так, как если бы версальский двор переодели в нечто китайское, дали в руки зонтики, а декорации для этой живой картины срисовали с ваз и тарелок, в изобилии имевшихся при дворе обожавшего всю эту китайщину Людовика XV. Были и узкие специалисты по китайским штудиям (такие, как блистательный рисовальщик и любимец Марии-Антуанетты Жан-Батист Пиллеман), были и те, кто просто отметился в новом жанре (Антуан Ватто, например), но суть дела от этого не менялась — столь вожделенная эпохой рококо "живописность" (pittoresque) нашла в китайщине неисчерпаемый источник.

Живописцы, рисовальщики, граверы не нуждались в особой информации. Чтобы создать ощущение китайскости, было достаточно поставить перед дамой ширму китайского шелка, надеть на нее островерхую шляпку, дать в руки зонтик, одеть в платье с модным рукавом-пагодой, выписать фоном горный пейзаж с пагодой. То, что при этом она качается на все тех же качелях из галантных придворных сцен, лежит в той же позе, имеет вполне себе европейски выглядящего кавалера, не имеет никакого значения. Китайщина тут не этнографически точное подобие, но знак моды как таковой и модной игры в экзотику в частности.

Фото: The Art Archive/ The Picture Desk/ AFP

Иное отношение к тому же материалу демонстрировали прикладные виды искусства. Погоня за "китайским секретом", за фарфором, сделала следование оригиналу важнейшей доблестью производителей. Первая европейская фарфоровая мануфактура — Мейсенская — была открыта в 1710 году, и сначала ее изделия были лишь имитацией китайских. Подражательность скоро уйдет, но уроки китайского языка в фарфоре не забудутся еще долго. Фарфор более других произведений искусства, испытавших на себе симптомы болезни стилем шинуазри, удовлетворял страсть эпохи к разглядыванию, к визуальному и осязательному "любопытству" (curiosite). Он ласкал руку и глаз, позволял художнику играть с волшебными свойствами белейшего из белых материалов в сочетании с фантазийными сюжетами, орнаментальными изысками и экзотической асимметрией рисунка и сознания.

Фарфор как предмет коллекционирования (читай — того самого разглядывания, любопытства) завоевывал не только сердца и умы, но и квадратные метры. Сначала это были "китайские" кабинеты во дворцах, потом к ним присоединились "чайные домики" — дорогостоящая забава, которая легко угнездилась при европейских дворах XVIII века. Однако и позднее, когда суровая в своих оценках эпоха Просвещения вроде бы окончательно заклеймила рококо с его "эротическим маньеризмом", то тут, то там вылезали затянутые в шелка, украшенные лаками и фарфором "игрушки" для настоящего чаепития.

Не иметь своего китайского павильона было почти неприлично — Тюильри, Сан-Суси, Лондон, Царское Село, Ораниенбаум. Дело это было часто родственное. Так, одни из самых ранних европейских памятников этого типа — Китайские домики в шведском Дроттнингхольме (1769) — заразили племянницу шведского короля Адольфа Фредерика российскую императрицу Екатерину Вторую, которая тут же приказала Ринальди построить аналогичную деревню в Ораниенбауме. Как и в Дроттнингхольме, рядом с ней было возведено здание для придворных театральных представлений — Китайский театр.

Настольные часы в китайском стиле, Cartier Paris, середина 1920-х

Настольные часы в китайском стиле, Cartier Paris, середина 1920-х

При этом если в иных случаях для оправдания китайскости городили многоярусные пагоды, сажали у дверей позолоченных "китайцев", украшали интерьеры шелковыми панелями, заставляли лаковой мебелью и ширмами, то порой можно было обойтись выставленными в убойном количестве китайскими вазами, лаками и резными вещицами. Так, например, Растрелли, продемонстрировавший уже в Царском Селе во всем блеске первый подход, при оформлении там же Китайского зала использовал только изделия из китайского фарфора, эмалей и лаков, расставленные ярусами на резных консолях, коих насчитывалось "всего лишь" 448 предметов.

Русский двор в этом марафоне имел неоспоримое преимущество: у нас за спиной была прямая граница с Китаем, и караваны шли и шли в столицу, наполняя дворцы китайскими вещами. Первые фарфоровые изделия появились в России еще при Петре Первом, а уже при Елизавете Петровне фарфора во дворце было так много, что прямо в залах устраивались аукционы для гостей и придворных.

Рококо было блистательным, но коротким. Уже конец XVIII века отвернулся от этой европейской игрушки, занявшись куда более серьезными вещами. Строгости классицизма сменились нежными переливами романтизма, ориентализм оставался в моде, но он сменил окрас и географию: Ближний Восток и Африка оказались куда ближе сердцу, уму и телу европейца-романтика. О самом рококо вспомнит декаденствующий рубеж веков, вот только рокайльные загибы Сомова или Бердслея совсем иного порядка. Там, где XVIII век играл нюансами и намеками, где со всей серьезностью сочинял милые безделушки, вуайерствовал и наслаждался легким течением жизни, начинающийся XX век юродствовал, насмехался, ностальгировал и стонал. Если в оригинале было наслаждение, оммаж стал больше походить на болезненность. Там, где правил бал гедонизм, воцарилась пресыщенность. Рококо XVIII века — театр, рококо XX века — карнавал. Явления похожие, но разные.

Часы Piaget, сделанные для Джеки Кеннеди с циферблатом из жадеита, 1966

Часы Piaget, сделанные для Джеки Кеннеди с циферблатом из жадеита, 1966

Китайщина после рококо жила лучше, чем породивший ее стиль, но претерпела те же изменения. Фарфор своего происхождения не забывал никогда, и даже в самые что ни на есть ксенофобские годы китайскость орнамента на фарфоре не мешала ему пользоваться спросом. Так, знаменитый сервиз "Виктория", купленный королевой Викторией в 1851 году, был не чем иным, как еще одним изводом шинуазри.

Еще раз шинуазри сильной волной всплывет в декоративно-прикладном искусстве ар-деко. Ювелирные украшения, часы, шелка, лампы — идеальная среда для китайщины всех мастей. Китайский антураж и раскосые официанты будут востребованы любым десятилетием ХХ века. Но за дымкой прошлого, которую столь обильно выстелили пассеисты, все явственнее проступает дым опиумной курильни. И может быть, самым сильным памятником такому позднему шинуазри станет "Однажды в Америке" Серджо Леоне, в котором опиумный туман ставит под сомнение все происходившее на экране. Мы слишком много знаем теперь об этом мире, чтобы верить в большую европейскую сказку о райском саде. Китай не стал исключением. И "Последний император" Бертолуччи есть памятник и этой сказке, и нашему в ней разочарованию. И от болезни по имени "шинуазри" нашли вакцину. Ею в который уже раз оказалась правда, что искусству, которое замешано на ошибках и уклонении от истины, конечно же, только во вред.

Тэги:

Обсудить: (0)

"Стиль (часовой)". Приложение от 08.12.2011, стр. 44
Комментировать

Наглядно

валютный прогноз

обсуждение