"Нулевые годы стали для нас очень нулевыми"

Как живет церковь после падения СССР — беседа Елены Кудрявцевой с профессором Санкт-Петербургской духовной академии протоиереем Георгием Митрофановым

Подводя итоги прошедших 20 лет, Русская православная церковь на выставке-форуме в Манеже рассказала о 30 тысячах новых храмов на шести континентах, показала чудотворные иконы и новинки книгоиздательства. "Огонек" тоже решил подвести итоги жизни церкви после падения СССР, обратившись к историку, профессору Санкт-Петербургской духовной академии, протоиерею Георгию Митрофанову

— Отец Георгий, как можно коротко охарактеризовать исторический момент, в котором церковь находится сегодня?

— Исторический путь Русской православной церкви за последние два десятилетия был столь неожиданным, что нуждается в скорейшем осмыслении, потому что сегодня мы стоим на своеобразном рубеже, когда и церкви, и обществу нужно сделать выбор, чтобы решить, какими они хотят быть по существу.

— Давайте по порядку: 1990-е годы, как мне кажется, для церкви оказались полной неожиданностью. Были ли схожие периоды в российской истории?

— 1991 год для церкви, как и для многих в нашем обществе, стал неожиданностью. Я считаю, что это время наряду с первоначальным периодом монгольского завоевания и с периодом Временного правительства было моментом самого свободного положения церкви в нашем государстве. Тогда церковь могла проявить себя очень активно. Лично я тогда, подобно многим, пережил ощущение чуда: коммунизм рухнул, значит, большая часть нашего общества духовно-нравственно отринула его от себя и теперь мы ждали возрождения той России, где на протяжении 900 лет доминантой выступала православная церковь.

И поначалу внешне все так и выглядело: после празднования тысячелетия крещения Руси в 1988 году количество крещений выросло в разы, а кредит доверия церкви был просто удивительным. На экранах начали появляться представители церкви, в которых даже чисто внешне стали видеть самых несоветских людей. Возникли разговоры о том, что каким-то чудесным образом только церковь и смогла сохраниться в этот длительный, кровавый, бессмысленный в своей жестокости и бездуховности советский период.

— Этот период тогда называли "третьим крещением Руси".

— Да, но теперь, видя современное печальное положение церкви, мы можем говорить, что во многом оно — следствие тех триумфалистских настроений, которыми мы в свое время увлеклись. Нам казалось, что наш народ в душе все еще православный и ему не хватает внешних атрибутов: храмов, монастырей, священников. Довольно страшная реальность лично для меня как для священника и для историка начала проступать уже в середине 1990-х годов. Оказалось, что на самом деле для подавляющего большинства нашего общества отторжения коммунистической идеологии и советского образа жизни не наступило. Общество вовсе не испытывало потребности отвернуться от его бездуховности и обезбоженности.

— Но была же довольно сильная прослойка интеллигенции, людей, ищущих правду или Бога.

— Дело в том, что за 70 лет у нас в стране доминирующим типом стал человек, обладающий двумя ярко выраженными чертами. С одной стороны — это безыдейный человек, не испытывающий потребности иметь какие-либо убеждения, которые он свободно принял бы и которые обязывали бы его поступать в соответствии с ними. С другой — это человек, стремящийся имитировать для самого себя и для окружающих приобщенность к чему-то большому, значительному, великому — к идеологии, которая гарантирует, что в конечном итоге все будет хорошо и правильно. Отлично помню, как, стоя перед толпой в 15-20 человек, я пытался говорить какие-то слова о значении крещения, о необходимости продолжать свою церковную жизнь, причащаться, исповедоваться, напоминая самому себе какого-нибудь американского полицейского, зачитывающего права арестованному.

Сегодня можно сказать, что эти люди приходили в церковь, крестились и при этом вовсе не собирались становиться христианами. Они не стремились преображаться духовно и нравственно, не собирались становиться членами церковных общин и участвовать в таинствах. Они даже не собирались привносить в свою жизнь элементарные христианские ценности: не убий, не укради, не лги... Ведь большевики отлично доказали, что эти заповеди в определенных ситуациях и для определенных людей не работают. Вот почему, хотя число крещений в нашей стране за первые 10 лет свободы совести росло, деморализация общества продолжалась. Мы говорим, что церковь — это тело Христово и каждый новокрещеный, если он ведет церковную жизнь, становится членом этого тела Христова, а если нет, он остается телом инородным. Крестя людей, не собиравшихся стать христианами, мы как будто вбивали гвозди в тело Христово.

— К концу 1990-х количество крестившихся сильно убавилось и, как мне кажется, перед церковью встали другие проблемы.

— Количество захожан, то есть людей, приходящих в церковь от случая к случаю — креститься, венчаться или исполнить другую требу,— всегда примерно одинаково. Но к началу 2000-х годов в церкви стала видна самая главная опасность. И исходила она не от тех, кто крестился и ушел, а от тех советских людей, которые принесли с собой в церковную жизнь советскую ментальность. Очень многие священники и миряне, которые взяли на себя активные церковно-общественные роли, по сути своей остались совершенно безыдейными людьми. Они привыкли в советское время, занимая то или иное положение, говорить полагающиеся слова, например: "Мы строим коммунизм". А теперь они точно так же, не задумываясь над тем, что это означает и к чему обязывает, говорят: "Мы воссоздаем Святую Русь". Им нужна все та же привычная тоталитарная идеология, которая позволяет ощутить себя в некой особой, гарантирующей успех и безответственность общности людей. Православная вера стала восприниматься не как вера во Христа, а как тоталитарная идеология, замешанная на идеях величия страны, неприятия всех внешних и внутренних врагов, необходимости ощущать себя некоей мощной общностью. Так стереотипы и клише советского сознания приобретали православный антураж. Нет ничего худшего, чем замена религиозной веры новой идеологией, подмены Христовой веры новой идеологией, в которой свобода и любовь будут выхолощены, а на их место будут поставлены другие ценности, например единство и послушание.

— Тем не менее чисто внешне за это время церковь стала жить очень хорошо. Зачастую простые граждане, как в сказке про Кота в сапогах, спрашивают: чьи это владения?..

Фото: PhotoXpress

— Действительно, церковь затрачивала немало усилий на то, чтобы восстанавливать храмы. И, конечно, это надо было делать. Но в этой деятельности, направленной на внешнее благоукрашение церковной жизни, мы постепенно стали восприниматься как еще одна корпорация, работающая по принципам современного рынка. Многие люди, привыкшие к таким отношениям со своими ближними и с обществом, ощущали себя в церкви вполне привычно. А те, кто этим тяготился, склонны были разочаровываться в церкви, видя в ней новый коммерческий институт. Произошло нечто такое, чего ожидать, мне, например, было очень сложно. Церковь в этом противоестественном развитии начала терять саму себя. Будучи изначально призванной быть царством не от мира сего, она усиленно пыталась вписаться в менявшийся, но остающийся обезбоженным мир, который был вокруг нас.

— Нулевые годы, первые годы нового века, для России стали временем успокоенности, нового застоя, а какими они были для церкви?

— К началу 2000-х общество, в том числе и церковное, настолько устало от необходимости действовать, зачастую бесплодно и безрезультативно, что у всех возникло желание покоя. Поднявшиеся цены на нефть позволяли без серьезных экономических преобразований обеспечить некий стабильный материальный уровень жизни. И вдруг обнаружилось, что церковь тоже может жить достаточно спокойно в качестве — я уже не раз употреблял это словосочетание и подвергался за него суровой критике — комбината ритуально-бытовых услуг, то есть в парадигме общества массового потребления, которое худо-бедно начинает формироваться. Само по себе потребление ни хорошо, ни плохо, но задача церкви — показать людям, что не в материальном достатке, не в успешности карьеры они должны видеть смысл жизни, а во внутренней свободе, в том числе и от всего этого. В стремлении созидать отношения с людьми по принципам, отличным от законов рынка. Здесь, к сожалению, церковь часто выступает весьма конформистски по отношению к тем процессам, которые происходят в нашем обществе. Так что нулевые годы, то есть второе десятилетие после 1991-го, стали для нас действительно очень нулевыми. Правда, как мне кажется, сегодня мы наконец-то перестали питать иллюзии относительно собственного положения. Сегодня мы видим конкретные задачи и пытаемся их решать.

— А можно привести какие-то конкретные примеры решения задач?

— Надо сказать, что напряженная, может быть, кажущаяся в чем-то даже излишней, активность нашего нового патриарха Кирилла — это результат осознания тех проблем, которые стоят перед церковью. Мы уже упустили слишком много времени, и права бездействовать у нас просто нет.

Одним из самых важных недавних начинаний, на мой взгляд, стало создание Межсоборного присутствия — особого органа, состоящего из очень сведущих в церковных вопросах и неравнодушных священников и мирян, которые активно занимаются самыми важными проблемами церкви в период между соборами. Далее, четкие инициативы связаны с активизацией у нас катехизаторской и миссионерской деятельности на приходах, социальной деятельности. Наконец, важное для меня как для профессора Духовной академии начинание Святейшего патриарха — последовательная линия на интеграцию нас в систему светского образования и чтобы поднять чрезвычайно низкий уровень духовных школ.

Конечно, можно сказать, что в этих начинаниях мы зачастую подражаем государству, создавая новые управленческие структуры, и пытаемся активизировать церковную жизнь сверху. Но ситуация в России такова, что у нас источником реформ, увы, чаще всего выступало государство. Чтобы хоть немного сдвинуть эту ситуацию, сейчас патриарх дробит епархии, пытаясь сократить огромную дистанцию между архиереем, рядовым духовенством и мирянами, вынуждая архиереев активнее заниматься своей малой епархией, вовлекать людей в подлинную церковную жизнь.

— Раз уж вы заговорили о государственных методах управления, можно напомнить, что зачастую церковь упрекают в излишней "симфонии" с государством. По опросам социологов, больше всего доверие людей подрывает тот факт, что церковь молчит по самым важным вопросам общественной и политической жизни.

— Сегодня нашей церкви нужно прежде всего освободиться от советских патерналистских иллюзий по поводу помощи государственных чиновников и стать самой, как это и было изначально, активным субъектом исторического процесса. Церковь не должна служить любому государству на любых условиях. Она может помогать государству, если оно стремится следовать парадигме христианских ценностей. Но всегда надо помнить о том, что любое государство несовершенно. Оно ущербно онтологически, так как появилось в результате грехопадения и было призвано просто помешать людям истребить друг друга.

— Вы не раз говорили, что возрождение той России, в которой церковь была доминантой, сегодня уже невозможно. Что, на ваш взгляд, нас ждет в исторической перспективе?

— Мы действительно прошли какую-то точку невозврата. Дореволюционная Россия исчезла навсегда. Мы навсегда потеряли ту Россию, но из этого не надо делать трагедию — надо извлекать уроки. Было много негативных тенденций, которые привели к победе большевиков. Самая главная, на мой взгляд, состояла в том, что церковь не смогла сформировать у основной массы нашего народа христианского мировоззрения, которое позволило бы ему давать христиански мотивированные ответы на вызовы современности. Вот почему лозунг "Грабь награбленное!" у большинства не встречал никакого внутреннего сопротивления.

Сегодня на наших глазах рождается какая-то новая страна, где доминируют черты советскости, причудливым образом переплетаясь с осколками дореволюционной России и с элементами страны третьего мира. Одна из моих книг называется строчкой из стихотворения Владимира Соловьева: "Россия 20-го века. Восток Ксеркса, Восток Христа?". По-другому этот же вопрос можно задать так: на что мы хотим опираться — на собственную силу и земную славу или на Бога? Россия свой выбор уже сделала: она отвергла возможность превратиться в Восток Христа в 90-е и к концу нулевых стала Востоком Ксеркса. Но сейчас этот вопрос нужно задавать нашей церкви как земному учреждению: хочет она быть церковью Христа или церковью Кесаря? И вот это самое главное.

Беседовала Елена Кудрявцева

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...