Выставка ретроспектива
В Третьяковскую галерею из Русского музея переехала персональная выставка Бориса Григорьева (о ее открытии в Петербурге "Ъ" писал 28 апреля), художника, жестокого ко всему, чего касалась его кисть: русская ли это, или бретонская природа, крестьяне или творческая интеллигенция. Наверное, именно поэтому картины его и очень зрелищны, и очень дороги. Выставку посмотрела ТАТЬЯНА МАРКИНА.
Выставка составлена из полусотни произведений из музеев Москвы и Петербурга (с понятным преобладанием ГТГ и ГРМ), нескольких провинциальных музеев и частных коллекций. Участие частных коллекций — московских, питерских и зарубежных — в этом проекте принципиально. Плоды творчества Бориса Григорьева, в 1919 году уехавшего из России в Берлин, а потом в Париж, на десятилетия были отданы в полное распоряжение частных покупателей.
В главном, "ударном" зале выставки чуть ли не треть лучших вещей — из частных, русских (даже если у них иностранные названия) коллекций. Большинство приобретено на аукционах в последние годы по рекордно высоким ценам. Самые дорогие — "Музыканты" и "Портрет Клюева", они стоили более $3 млн, "Лики России" из коллекции Ростроповича--Вишневской были бы дороже, если бы их не приобрел "оптом" Алишер Усманов и не подарил Дворцу конгрессов (Константиновскому) в Петербурге. Мерить ценность картин их рыночной ценой — дурной тон, но сам художник наверняка был бы доволен. Он любил шокировать публику.
Таким, как в лучших вещах, нарочито грубым и вызывающе откровенным по содержанию и эстетски выдержанным по форме Борис Григорьев стал не сразу. Первые несколько залов выставки с гуашами и маслом 1900--начала 1910 годов представляют художника, мечущегося от влияния к влиянию: в целом несомненный "мирискусник", Борис Григорьев похож то на Добужинского, то на Судейкина, а то на и Врубеля или Кустодиева. Страсть к гротеску и фантасмагории не находила ни достойного сюжета (выливаясь то в макабрические "балаганчики", то в мертвенные "парижские кафе"), ни верного воплощения (живопись то слишком сухая и подробная, то излишне "жирная"). После 1915 года художник наконец нащупал верный тон — кристаллические объемы, динамичные (при статичных общих композициях) контуры, яркие, но гармоничные сочетания цветов. И таким образом он написал цикл о французских шлюхах (серия Intimite) и потом — о русских крестьянах (знаменитая "Расея"). Женский цикл проклял Константин Сомов, крестьянский — Александр Бенуа; последний, впрочем, вместе с ужасом испытывал и восторг.
"Расею" (и второй цикл начала 1920-х годов, "Лики России") проклясть так и хочется: это не о любви к родной земле или к Богу, не о сочувствии угнетенным крестьянам. Это вообще непонятно о чем и очень страшно: обитатели земли русской, младенцы и старики, уродливые и не очень, злобно таращатся на зрителя. В их глазах горит глубокая ненависть, не имеющая конкретной причины и адресата (в полотнах цикла нет ничего, чтобы объясняло эти чувства) — однако странным образом понятная многим, вполне современным русским.
Портреты Бориса Григорьева тоже хороши, хотя они слегка одинаковые — из-за того, что для художника его фирменное "отвращение" к персонажу важнее самого портретируемого. Иногда это на пользу полотну — злобно дергая Мейерхольда как марионетку, художник создает настоящий шедевр. Иногда — нет, и Максим Горький в неловкой позе кукловода вял и надуман. А может, художнику надо было резче недолюбливать своего персонажа — а Горького он неожиданно полюбил, сочтя "гением и святым человеком". Федора Шаляпина художник написал лежащим в напряженной, неестественной позе, со взглядом подозрительным и недоверчивым — хотя певцом, судя по воспоминаниям, восхищался.
Впрочем, характер самого художника трудно вычитывать по его работам. Он был вспыльчивым и экзальтированным и от восторженности быстро переходил к мизантропии. Себя изображал неврастеником с барочно перекошенным лицом и презрительно косящим взглядом и не шутя называл "первым художником на свете".