Классика с Михаилом Трофименковым

"Узник острова акул"

(The Prisoner of Shark Island, 1936)

Название фильма Джона Форда "Долгий путь домой" (The Long Voyage Home, 1940) — формула его творчества. Моряки в океане, солдаты на фронте, ковбои, годами блуждающие по прериям,— все они мечтают о возвращении домой или об обретении дома. Форд, старый солдат, знал цену возвращению. Любые испытания и страдания оправданны, если герой вернется на свой порог, как возвращается выживший на каторжном "острове акул" доктор Сэмюэль Мадд (Уорнер Бакстер). По фильму его приговорили к пожизненному заключению лишь за то, что он оказал помощь ночному всаднику со сломанной ногой. Всадником оказался Джон Уилкс Бут (Фрэнсис Макдональд), убийца президента Линкольна. В жизни все было немного сложнее: есть весомые резоны полагать, что доктор был действительно вовлечен в заговор. Но Форду на это наплевать. Его вселенная чужда любой двусмысленности, она организована классически, без полутонов, так же классически, как построены экранные мизансцены или поставлен свет. Вообще, если задуматься, кого из великих режиссеров можно назвать в полном смысле слова классиком, то это, конечно, Форд. Теоретики классицизма в живописи в XVIII веке обосновали необходимость избавить зрителя от непосредственного созерцания смерти и насилия. Форд верен этому завету. Сцена казни подельников доктора так страшна именно потому, что мы не видим людей в петле — лишь предшествующий казни невыносимый ритуал шествия на эшафот, лишь выбивающие дробь барабанные палочки. А страшнее всего — радость Пэгги Мадд (Глория Стюарт), увидевшей, что ее мужа нет среди приговоренных к смерти. Радость такая неуместная, такая жестокая и такая человечная. Но, помимо конкретного дома, у героев "Узника" есть дом большой. И этот дом — потерпевший поражение в Гражданской войне, старый, добрый, рабовладельческий Юг. Война Севера и Юга с точки зрения культуры уникальна. Ни одно другое поражение не породило такую великую культурную традицию: от "Унесенных ветром" до романов Уильяма Фолкнера и "южной готики" в литературе, от "Нетерпимости" великого расиста Дэвида Уорка Гриффита до кинематографа Форда. Ну да, конечно, экранный Юг — это Юг идеализируемый и идиллический, вряд ли похожий на настоящий Юг. Ну да, симпатия Форда к "неграм" — патерналистская, это любовь отца к большим, неразумным, но преданным детям. Именно преданность доктору заставляет Бака (Эрнест Уайтман) совершить подвиг, рискуя жизнью, завербоваться в охрану каторги, чтобы попытаться спасти своего "отца", много раз принимавшего роды у его жены. И, несмотря на всю суровость фильма, в нем есть безумно смешной, безумно реакционный эпизод: агитатор-янки, подбивающий рабов на выступление против доктора, внезапно оказывается отпетым расистом, и не желающие освобождения негры, улюлюкая, изгоняют его из оскверненного южного рая. Но Форд — реакционер лишь в самой примитивной интерпретации. Дело не только в том, хотя и это немаловажно, что он любит мир и не любит войну, хотя и считает — в некоторых обстоятельствах — ее неизбежной. Проиграв, он отказывается продолжать войну. Уважает вчерашних врагов, если они — честные солдаты. Таким честным солдатом восхитительно неожиданно оказывается комендант каторги (Хэрри Кэйри), до поры до времени ведущий себя как садист, но становящийся в финале навытяжку перед Маддом, спасшим остров от эпидемии. Был ли Гомер реакционером? Глупый вопрос. А Форд — Гомер Юга, Итаки, куда возвращаются его Одиссеи.

"Цитадель"

(The Citadel, 1938)

Экранизация Кингом Видором бестселлера Арчибальда Кронина местами удивительно напоминает его экранизацию "Источника" (1949) Айн Рэнд. Но если герой "Источника" взрывает построенное им здание из гордыни, то доктора Мэнсон (Роберт Донат) и Денни (Ральф Ричардсон) минируют канализацию в уэльском шахтерском городке из человеколюбия, уничтожая рассадник инфекций. Вообще, это очень простое,— что называется, гуманистическое кино. История доктора-идеалиста, изгнанного теми, кого он спасал, поддавшегося соблазну легкого заработка на грани шарлатанства, но сумевшего, пусть и дорогой ценой, победить искушение. При полном отсутствии любых христианских мотивов это очень религиозное кино. Кино о чуде, но чуде, возможном благодаря разуму, науке. Видор вообще режиссер барочный, яростный. Но "Цитадель" снята столь спокойно и классически, что в самом этом спокойствии чудится некий подвох. Именно это ощущение — хотя никакого подвоха нет и не будет — придает очень английской, очень моралистической истории напряжение триллера.

"Леди исчезает"

(The Lady Vanishes, 1938)

Несомненный шедевр Хичкока, виртуозная вариация на тему шпионов не-скажу-какой-но-вы-сами-догадались-что-это-Германия страны. Однако кукольная "Леди" разочаровывает, если сравнить ее с жестокими "Секретным агентом" или "Саботажем" (оба — 1936). Какая-то, извините за выражение, "мисс Марпл". Все пассажиры поезда, отбывающего из вымышленной центральноевропейской страны, уверяют Айрис (Маргарет Локвуд), что ее спутница по купе, старушка-гувернантка мисс Фрой (Дейм Мей Уайтти), вовсе не бесследно исчезла, а привиделась ей: последствия падения на голову цветочного горшка. Лишь скептик-фольклорист (знаем мы этих фольклористов) Гилберт (Майкл Рейдгрейв) помогает ей обрести веру в собственный разум и спасти божий одуванчик, оказавшийся асом МИ-6, из лап вражеских агентов. Возможно, разочарование вызывает именно абсолютное совершенство фильма. Скажем, если надо привести классический пример хичкоковского "мак-гаффина", то в голову прежде всего приходит мелодия, содержащая развединформацию — из "Леди".

"Парижанка"

(Une parisienne, 1957)

Боже, как старомодна была Франция совсем недавно. Это чувство испытываешь особенно остро, когда видишь Брижит Бардо в главной роли в фильме Мишеля Буарона. Она уже сыграла в фильме Роже Вадима "И бог создал женщину" (1956), уже шокировала и соблазнила Францию своим телом, обтянутым мокрым платьем, и тут на тебе — "Парижанка". Не фильм, а пряничный домик, с жизнью ну никак не связанный: даже сексапильность ББ тут какая-то пряничная, притворная. Какие-то охотничьи домики, невсамделишные гангстеры, даже реактивные самолеты кажутся игрушечными и старомодными. Этот прелестный водевиль мог быть снят и в 1920-х, и в 1930-х, да когда угодно. Дочь условного премьер-министра Брижит (Бардо) чудит. Спровоцировав "неприличную" ситуацию, женит на себе карьериста Мишеля (Анри Видаль). Потом крутит роман с неким князем Шарлем (Шарль Буайе). Но особую, хрупкую прелесть фильму придает знание: через год Четвертая республика и весь ее высший свет полетят в тартарары, придет суровый генерал де Голль — и начнется совсем другое кино.

"Одиночка"

(Le solitaire, 1987)

Фильм Жака Дере, конечно же, ни о каком не комиссаре Стэне (Жан-Поль Бельмондо), объявившем вендетту кудрявому психопату Шнейдеру (Жан-Пьер Мало), "врагу общества N1", убийце его лучшего друга и напарника Симона, а о самом Бельмондо. Актеру 54 года, как-никак уже не к лицу поигрывать бицепсами, кувыркаться, уворачиваясь от автоматных очередей и палить в прыжке. Вот и Стэн с Симоном совершают прощальный обход территории накануне выхода на пенсию и отъезда на Антильские острова, а в подведомственном баре, как на грех, томно выпивает Шнейдер. Собственно говоря, весь смысл фильма в том, в какой отличной форме находится Бельмондо. Даже странно, что этот якобы сценарий написал Альфонс Будар (1925-2000), сценарист "Вы не все сказали, Ферран" (1967) и "Полицейской истории" (1975). Кудесник языка Будар знал, о чем пишет. Как и многие юные бойцы Сопротивления, он после войны шел косой дорожкой, отбыв два срока за медвежатничество и фальшивомонетничество. И если свои лучшие тексты он писал, как сейфы лущил, то "Одиночка" — с литературной точки зрения — фальшивая монета.