 |
| "Сейчас вот полно народу, - замечает медсестра. - А завтра никого не будет" |
"Зачем? Зачем столько крови-то?" — хочется спросить, но спрашивать вроде неловко. Длиннейший, толстенный хвост вдоль бледно-голубого фасада с вывеской "Анализ крови" начал образовываться часов с восьми утра.
Объяснение, почему для двух десятков находящихся в "Склифе" пострадавших нужна кровь сотен доноров, оказалось очень простым.
— С утра записалось человек пятьсот,— рассказывает худощавая блондинка в белом халате (вообще-то она дежурный врач, но сейчас, поскольку вокруг нее то и дело возникают люди с телекамерами и диктофонами, она скорее PR-менеджер всей акции).— Из них сдадут человек двести пятьдесят. Вы поймите, пострадавшим лечиться долго. А потом — очень много крови отбраковывается.
— А вы у всех берете?
— У всех. Лишь бы паспорт был.
Помимо паспорта, требуется здоровье — не идеальное, но хотя бы по минимуму. У донора, естественно, не должно быть болезней типа гепатита и СПИДа.
 |
| "А вы у всех берете?" - "У всех. Лишь бы паспорт был." |
Если отвлечься от времени и места происходящего, то кажется, что в углу просторного и тенистого, в шереметевских липах двора — обыкновеннейшая московская толпа. Вот корпоративный джентльмен в темно-синем костюме, вот полнеющие московские домохозяйки. Бритые юноши, девушки из предместий. Почти все курят, почти у всех мобильники.
Но что-то не так. Через некоторое время до меня доходит, что именно: это толпа, словно бы с "Пушки", с несчастной этой Пушкинской, но в изменившемся состоянии. Немного слишком серьезная, но, главное, не по-московски неподвижная толпа.
К очереди на запись подходит, словно перекатываясь на распухших ногах, старуха-богомолка — вся в черном, с потрепанным, однако элегантным кожаным рюкзаком за спиной. Открывает молитвенник, читает, время от времени обводя мир отсутствующим и просветленным взглядом. В прогал между старыми корпусами видно, как ползут по Садовому машины и крутится над Сухаревкой циклопическая треугольная реклама шипучих вод: "Это переворот".
Да нет, пожалуй. Этот мир не перевернут даже взрывы. В очереди почти не слышно разговоров о случившемся. Отдельные реплики: "'Си-эн-эн' сразу передало, я на их сайт лазил в шесть часов, там уже все было". — "Наши тоже сразу сообщили". — "Место такое — на самом виду".
 |
| "Мы, конечно, смотрим, - объясняет бойкая сестричка, дежурящая у тарелки с сухариками, которыми потчуют всех желающих, - чтобы нормальный был человек. Ну, чтобы не пил много накануне." |
— На виду-то он на виду, только кого теперь найдешь?
— Нигде никого не находят.
— Но такой город огромный, как Москва, вообще как защитишь?
И разговор выдыхается. Дело не в Пушкинской. И не в том, что загромождать переходы киосками можно только при чрезвычайной жадности и глупости — этого-то в Москве хватает. И не в том, что тот злосчастный день был скверный — душный, тягостный. И астрологи, утверждающие, что этот август вообще месяц для Москвы тяжелый, тут ни при чем. Лирические и мистические мотивы у каждого свои, и что ж их обсуждать? О политике тоже не говорят, и это понятно: если можно что-то безусловно полезное сделать, то какой смысл обсуждать то, на что повлиять невозможно?
Раз в пять-семь минут появляется очередной донор с перевязанной у сгиба рукой. Кто сдавал кровь, знает легкую муть и некоторую нечеткость картинки, которые образуются после.
— Ну как?
— А, нормально,— отвечает седоватый инженерского вида человек с портфелем.— Я уж не первый раз сдаю.
— В прошлом году, когда взрывы были, тоже сдавали?
— Нет, тот раз не пошел. А сейчас думаю, надо.
Полная дама в летнем платье спрашивает инженера:
— Долго?
— Минут десять, не больше. Вообще — у кого как. У меня кровь хорошо идет.
— Ой, что-то боюсь я,— говорит дама,— как бы давление не поднялось.
— А вы не бойтесь,— советует инженер.
Бояться и вправду нечего. Процедура проста и, в общем-то, безболезненна. Существенно, во-первых, принять решение; во-вторых — потратить время и довести дело до конца. Донор, вытерпевший очереди и успешно прошедший все обследования (ему меряют давление, его осматривает терапевт и у него берут анализ крови), укладывается на кушетку, а руку протягивает через небольшое окошко в стерильный бокс. Любители острых донорских ощущений имеют возможность наблюдать ток крови из собственных жил. Но таких немного — большей частью доноры лежат отвернувшись, с тем примерно выражением лица, что у Юрия Никулина в известном эпизоде "Кавказской пленницы". Через несколько минут все кончено, остается выпить традиционный компот, получить 75 рублей на обед и справку — освобождение от работы на два дня.
Во двор заезжает большой автобус, переваливаясь, разворачивается и паркуется под взорами прожженных, испитых "скоропомощных" водил. Из автобуса выбегает энергичный и седой медик в синей робе — почти Джордж Клуни, но как бы в советском, упрощенном варианте. Вся ситуация вообще немного советская, скучноватая и не так уж героически выглядит. Но другого способа борьбы с терроризмом, кроме как помочь жертвам, обыкновенным гражданам, что-то пока никто не предложил. Его и нет, похоже.
 |
| К очереди на запись подходит, перекатываясь на распухших ногах, старуха-богомолка - вся в черном, с потрепанным рюкзаком за спиной. Открывает молитвенник, читает |
Мало-помалу утомленные ожиданием доноры заполняют автобус и тот, кренясь, утиной походкой уползает из двора.
Самое сложное в этой сдаче крови — дожидаться своей очереди. Но на бестолковость организации никто не жалуется. Что роптать?
— Беспредел какой-то,— начинает было тучная особа в красной кофте, выдираясь из очереди.
Но ее успокаивают:
— Это страна такая — а люди-то делают все, что могут.
И женщина в красном, покурив у отцветшего жасмина, успокаивается и возвращается в очередь.
После отъезда автобуса на какое-то время журналистов во дворе становится больше, чем доноров. С телекамерами, диктофонами, фотоаппаратами они перемещаются от двери к двери: "Можно вас спросить?"
Таких вещей ждешь, но все-таки каждый раз, когда с ними сталкиваешься, это неожиданно. Встав перед телекамерой, человек вдруг начинает вместо обычных говорить какие-то медные слова: "доколе" и "пора положить конец". Без камеры все звучало куда проще.
Мне хотелось понять, что же еще, кроме понятного и легко высказываемого желания помочь, двигало теми, кто решил потратить свой день здесь, у корпуса переливания крови. Это благодарность и отчасти что-то вроде языческого жертвоприношения. "Эти люди приняли на себя удар, который мог достаться любому из нас". — "У меня тоже была операция, мне кровь переливали — я вроде как долг отдаю". — "А вдруг когда-нибудь мне понадобится?"
Очереди, поредевшие было, собираются опять. Время от времени во дворе появляется боевитый фельдшер в сопровождении медсестры и разъясняет вновь подошедшим:
— Значит, так. Там записываетесь, потом сюда с бумагами, потом вот в ту дверь, а потом — вот туда.
Толпа разбредается в указанных направлениях.
— Сейчас вот полно народу,— замечает медсестра.— А завтра никого не будет. Каждый раз так. А кровь, между прочим, еще долго будет нужна. Много крови.