Как воспринимали мятеж ГКЧП за рубежом: пристальный взгляд из Израиля
Где за границей должны были по-настоящему вздрогнуть от явления ГКЧП народу — так это в Израиле. Путч случился как раз на пике "большой алии" — массовой репатриации советских евреев, о которой в еврейском государстве мечтали со дня его основании (и даже раньше) и в результате которой в Израиле действительно стал "на четверть наш народ" (раньше было только в песне). И вот в разгар долгожданного процесса все могло повернуться вспять.
Вот что вспоминает о тех событиях посол Арье Левин, который 20 лет назад возглавлял первое дипломатическое представительство Израиля в Москве. Тогда оно называлось "консульская группа Израиля при Посольстве Нидерландов".
— Я помню эти толпы. Очереди за израильской визой на ПМЖ выстраивались вдоль всей Большой Ордынки, стояли сутками. Советские власти повысили статус представительства до генерального консульства, и это беспрецедентный случай в дипломатии: генконсульство уже было, а дипломатических отношений еще не было. Правда, все к этому шло: Горбачев уже был готов, однако не мог преодолеть сопротивление в Политбюро — там сидели антисемиты и артачились, мне об этом Александр Яковлев прямо говорил. И тем не менее мы ждали, что уже вот-вот. Так что, когда ранним утром 19 августа включил телевизор и увидел, как диктор с вытянутым лицом зачитывает обращение ГКЧП, мне стало не по себе. Реставрация режима грозила целым рядом опасностей: могли остановить поток репатриации, могли возникнуть антиеврейские гонения... Сомнения кончились, когда я увидел, как Ельцин взбирается на танк и размахивает старым русским флагом. Позвонил премьер-министру Шамиру и сказал: "Все. Советская империя кончилась"... Он не поверил. Шамира считали правым экстремистом, но в молодости он был сторонником коммунистов, и это осталось. Как у всей нашей старой гвардии. Все они боготворили Советский Союз, несмотря ни на что. Только Бен-Гурион избавился от иллюзий после посещения Москвы в 20-х, остальных не коснулось. Вот и Шамир сказал мне тогда, что я ошибаюсь. Через два дня выяснилось, что он...
У Якова Кедми, который в то время возглавлял Бюро по связям с евреями СССР и Восточной Европы — "Натив" (фактически спецслужбу, отколовшуюся от Моссада, только действующую не в оборонной сфере, а в гуманитарной), свои воспоминания о путче.
— Аналитики "Натива" знали о положении в Советском Союзе и настроениях евреев в нем больше всех в Израиле. Попытка путча не была для нас неожиданностью. Эксперты "Натива" давно отмечали, с одной стороны, ослабление власти, что выражалось в том, что она избегала принятия необходимых решений, а приняв, не была в состоянии обеспечить их исполнения, а с другой — попытки влияния на власть различных сил, в том числе преследующих цели, противоположные декларируемым самой властью. Красная лампочка загорелась, когда на уборку картошки под Москвой прислали десантников из дивизии спецназа. Мы насторожились. Понимали: за этим последуют и более серьезные попытки силового вмешательства. У нас были в Москве контакты на самых разных уровнях — во власти и с теми, кто могли прийти к власти. Ни на кого из них мы влиять не могли и не пытались. Но могли объяснить и объясняли, чем будет чревато ухудшение отношения к евреям и к свободе их выезда в Израиль. Делали, кстати, это не только в 1991-м, но и во время событий осенью 1993-го и перед выборами 1996-го, когда тоже была вероятность смены режима. Аргументы были простыми: кто бы ни пришел к власти при тогдашнем экономическом положении СССР, а потом и России, они были зависимы от отношения к ним Запада — от поставок продовольствия, товаров, предоставления кредитов. Мы объясняли, что на отношение к ним Запада мы влиять можем. Так что путч для нас не был неожиданностью — знали, что он произойдет. Когда Горбачев назначил министром обороны Язова — самого слабого и непопулярного из высшего генералитета, было ясно, что это делается для того, чтобы ослабить армию на случай политических столкновений. Будь во главе армии, скажем, маршал Ахромеев, все могло произойти иначе. А за Язовым кто пошел бы? Как пойдет, мне все стало ясно уже 20-го, когда армия бездействовала, а у Белого дома увеличивалась толпа. Время было упущено, народ осмелел, и против путчистов встали не только те отчаянные, кто готов был умереть под танками, а все, кому не лень: ясно, что ничего не будет. Так перевороты не делаются.