21 декабря исполняется 120 лет со дня рождения Сталина. Мы впервые публикуем воспоминания сына вождя, Константина Кузакова. У его матери молодой революционер Иосиф Джугашвили снимал комнату во время ссылки в Сольвычегодск. Корреспондент "Власти" Евгений Жирнов встречался с Константином Кузаковым в последние годы его жизни.
— Расскажите, как Сталин попал в ваш дом?
— Мама начала сдавать комнату сразу после смерти мужа. Сталин пришел однажды и спросил: "У вас жил Давид? Вот он посоветовал мне поселиться у вас". Так что вторым квартирантом стал Иосиф Виссарионович.
Ссыльных в Сольвычегодске тогда было много. На две тысячи населения десятка два-три. Ссыльные приезжали, жили полгода-год, и их переводили в другие места — наверное, чтобы не складывалось организованных групп. Некоторых, как Сталина, несколько раз переводили в Сольвычегодск. И в каждый приезд он жил у нас.
Мама договаривалась с соседями, и на их имя шли письма Сталину от товарищей по партии. Однажды он приехал вместе с какой-то женщиной, тоже революционеркой. Он, как обычно, поселился у нас, его спутница сняла комнату в другом доме. Очень скоро ее куда-то отправили. Когда Сталин пошел утром к ней, то обнаружил, что ее уже нет. Он бежал, чтобы догнать ее в Котласе — через этот город шли все этапы. От Сольвычегодска до Котласа около 15-20 км, но попасть туда можно было только по реке Вычегде. В тот год несколько бежавших утонули: лодка перевернулась. Не вернулся и Сталин. Мама потом все переживала, перебрался ли он на другой берег реки.
— Когда вы впервые узнали, кто ваш отец?
— Когда мне было лет двенадцать. В Сольвычегодске ссыльные прямо мне говорили, что я сын человека, который был сослан к нам. Член ЦК эсэров Рыс и ЦК анархистов Богорад. Соседи допытывались у мамы. Ведь муж ее, Степан Михайлович Кузаков, умер за четыре года до моего рождения. И было видно, что я мальчик южной национальности. А она отвечала: "Это мое дело". А сам я думал, что мой отец умер.
— А как вы попали в Ленинград?
— После школы мне дали путевку в Ленинградский финансово-экономический институт. Окончил его и стал преподавать. Читал курс лекций по диалектическому и историческому материализму. В 1937 году, еще беспартийным, я стал лектором Ленинградского обкома партии.
На одну из лекций пришел Андрей Александрович Жданов. Ему она понравилась, и меня взяли на работу в ЦК инструктором управления агитации и пропаганды (Агитпропа).
Буквально через несколько дней я отличился. Мне дали новое издание "В помощь изучающим 'Краткий курс истории ВКП(б)'". Это был такой сборник, в котором к каждой главе "Краткого курса" была дана дополнительная литература. Строение пособия не соответствовало самому "Краткому курсу". Я написал докладную, и уже отпечатанную книгу забраковали.
Месяца два спустя я стал помощником начальника отдела. В 40-м году — уже помощником начальника Агитпропа ЦК, а к концу войны — заместителем.
— А как случилось, что вас освободили от этой должности?
— Жданов порекомендовал мне заместителя — директора Издательства иностранной литературы Бориса Сучкова. Мы с начальником кадров Агитпропа Щербаковым написали поручительства за Сучкова, и он начал работать.
И вдруг меня вызывают в ЦК. Приезжаю. За столом сидят семь человек, а отдельно, в сторонке Щербаков сидит на краешке стула — как обвиняемый. А инспектор ЦК Никитин говорит: "Мы собрались в связи с тем, что вашего бывшего работника Сучкова Бориса арестовали на явке с американским шпионом". Будто бы его подкупили американцы, и он несколько лет, как говорилось в бумагах, которые мне потом показали, работал на них и выдал тайну советского атомного проекта. Сказали: "Когда понадобитесь, мы вас вызовем. Не уезжайте никуда, сидите в Москве".
— Члены комиссии знали, что вы сын Сталина?
— За спиной у меня об этом говорили всегда: и когда учился в Ленинграде, и когда преподавал там, и когда работал в ЦК. Когда я вырос, всегда старался уходить от ответа на этот вопрос.
— А Сталина кто-нибудь спрашивал об этом?
— А кто мог на такое решиться? Режиссер Михаил Чиаурели, приглашенный на обед на дачу к Сталину, спросил, не помнит ли он Кузаковых из Сольвычегодска. Тот остановил ложку и ответил: "Не помню". И продолжал хлебать щи. Мне сам Чиаурели об этом рассказывал.
— Вы сразу поняли, что стали жертвой придворной интриги?
— Конечно, это была борьба группировок в ЦК. Берии для оправдания огрехов в работе нужны были шпионы в атомном проекте. Потом он пытался свалить Жданова. И позднее я понял, что он очень боялся, что я стану близок к Сталину. Ближе, чем он.
— А такая возможность была? Точнее, было ли у вас такое желание?
— Я всегда боялся чего-то подобного. Поскребышев, помощник Сталина, часто передавал мне его личные поручения. Так и говорил: "Это тебе персональное поручение от Сталина непосредственно". Например, после войны в нашей зоне в Германии отпечатали "Краткий курс". А для изготовления форзацев использовали бумагу из гитлеровских книг, и готические буквы на обратной стороне бумаги просвечивали. И по поручению Сталина пришлось лететь в Германию. Оказалось, что фашистская пропаганда — это остатки выходившей перед войной всемирной энциклопедии. Кончилось тем, что весь тираж сожгли.
Сталин никогда не приглашал меня к себе. Незадолго до истории с Сучковым он чуть было не заговорил со мной в буфете Политбюро на сессии Верховного Совета СССР. Я туда зашел, чтобы показать текст выступления одного из делегатов Молотову. Сталин стоял и смотрел на меня. Я чувствовал, что он хочет поговорить со мной. Но к нему я не пошел: меня что-то страшило. А вскоре нам пытался организовать встречу Маленков. Может быть, у него были какие-то планы относительно меня и Сталина. Но меня не смогли найти. Я после тяжелой ночи в ЦК спал дома, отключив телефон.
— Вы тогда надеялись на заступничество Сталина?
— Я не думал об этом. Я считал себя абсолютно невиновным. Мысль о том, что я невиновен, принимала форму психоза. И тут же появлялись сомнения: а может, я чего-то не знаю? Чего-то важного? Я думал о том, как сказать о происходящем домашним. А наш вопрос обсуждался на самом верху. Когда после суда Политбюро заседало, решая, как быть с нами далее (мне рассказывал Жданов), Берия сказал, что меня надо арестовать. Меня и Щербакова. А Сталин вдруг сказал: "Не вижу оснований". На Политбюро подтвердили мое исключение из партии, забрали партийный билет, но не посадили.
— А что вы думаете о Сталине?
— Он был, конечно же, самый настоящий тиран. Вам трудно представить, как его боялись. Он ведь и в молодости был волевой, жесткий и решительный человек. Умел подчинять своей воле людей. Мама мне об этом рассказывала. Был в Сольвычегодске один ссыльный чеченец по имени Якуб. Он был сослан за уголовные преступления. В Сольвычегодске уголовных ссыльных было мало, но единицы попадались. Якуб убил несколько человек. И спокойно об этом рассказывал. Любил возиться с детьми. Был страшной силы человек, просто страшной. Легко поднимал железные кувалды, что стояли у нас у дамбы для укрепления берегов Вычегды.
И Сталин сделал его кем-то вроде телохранителя. Якуб сопровождал его, ходил везде за ним. Они вместе напали на тюрьму и выпустили заключенных — неполитические у нас почти все время в тюрьме сидели.
А револьвер Сталина мама прятала в тайнике — в фарфоровой кошке. Тогда еще никто не знал, что он будет Сталиным. В гражданскую войну к нам в дом приехал комиссар и говорит: "Привет вам от товарища Сталина!" "От какого Сталина?" — спрашивает мама. Мы же его знали как Джугашвили. "От вашего постояльца Иосифа,— говорит комиссар.— Он теперь в Москве народный комиссар по делам национальностей". Мама развела руками и как захохочет. Она же слышала много раз о Сталине, но и не подозревала, что это тот самый Иосиф.
"В гражданскую к нам приехал комиссар и говорит: 'Привет вам от товарища Сталина!' 'От какого Сталина?' — спрашивает мама. Мы же его знали как Джугашвили"