Карнавальная жизнь

Людмила Гурченко умерла в 75 лет, что в случае с этой легендой советского экрана представляется совершенно несерьезным возрастом: решительную борьбу со старением актриса вела так самоотверженно, что многие считали ее чуть ли не бессмертной.

ЛИДИЯ МАСЛОВА

В кино Людмила Гурченко, с рождения знавшая, что будет актрисой, попала легко: закончив школу в Харькове, в 1953 году приехала в Москву, поступила во ВГИК, в мастерскую Сергея Герасимова, и уже через три года стала знаменитой, снявшись в новогодней комедии Эльдара Рязанова "Карнавальная ночь". Ее героиня Леночка Крылова, легкая, веселая и игривая, так на многие десятилетия и осталась одним из символов Нового года. Правда, на первых пробах к "Карнавальной ночи" Рязанов проглядел будущую звезду, которую плохо снял неопытный оператор, так что, несмотря на свои вокальные данные, Гурченко не прошла пробы из-за неудачной, как показалось режиссеру, внешности. Однако студентка Гурченко так хотела сниматься в музыкальной комедии и так упорно верила в счастливый случай, что он не мог не произойти. Как пишет сама актриса в своих мемуарах, она "шла подпрыгивающей походкой по коридору студии "Мосфильм" в огромной широченной юбке, затянутой в талии так, что Лолите Торрес и не снилось", когда на нее обратил внимание директор "Мосфильма" Иван Пырьев, который буквально за руку затащил ее на съемочную площадку к Рязанову и велел главному оператору сделать из начинающей артистки человека. Богиню и диву Людмила Гурченко впоследствии сделала из себя сама, со всем отпущенным ей природой размахом и безудержностью. Если поставить рядом фотографию Людмилы Гурченко в "Карнавальной ночи" и ее же фото времен, скажем, другой рязановской комедии — "Старые клячи", то человек, не знакомый с историей советского кинематографа, может вообще не поверить, что это одна и та же женщина. Героиня "Карнавальной ночи" с ее румяными, как наливные яблочки, щечками и присущим молодости ощущением, что время растяжимо, пела о том, как много можно успеть за длинные пять минут. А Людмила Гурченко, категорически не желавшая становиться "старой клячей", на поздних этапах своего творчества стремилась остановить неумолимый ход времени, повернуть годы вспять и отменить физическое старение как факт.

Музыкальные комедии (а после "Карнавальной ночи" была еще "Девушка с гитарой"), принесли Гурченко быструю популярность и возможность проявить дарование певицы, однако настоящую актрису кинорежиссеры в ней разглядели только пару десятилетий спустя, на протяжении которых Гурченко перебивалась в основном эпизодами и работой в Театре киноактера. И только в 1980-е годы, когда из миловидной простушки-хохотушки Гурченко превратилась во взрослую женщину с судьбой и внутренней драмой, актрису заново открыл для себя все тот же Рязанов, который в 1953-м посчитал ее недостаточно хорошенькой. Теперь он предложил Гурченко главную роль в "Вокзале для двоих" — она сыграла стервозную снаружи, но в сущности неплохую внутри официантку, которую из солидарности с героем Олега Басилашвили, говорившим о ней: "Ходит тут одна, отвратная", хотелось возненавидеть с первого же взгляда, но пожалеть с более внимательного второго, а с влюбленного третьего — поразиться непрошибаемой никакими обстоятельствами "вечной женственности". Постоянная боевая готовность менять наряды, перепрыгивать из удобных тапочек в туфли на шпильках при малейшем приближении потенциального кавалера, кокетливо пританцовывать и напевать, пусть даже не для кого и незачем, а просто для поддержания себя в форме и в тонусе — все это во многом передалось не слишком счастливой вокзальной официантке среднего возраста от самой актрисы, в которой желание нравиться и покорять не притуплялось никогда. Все той же танцующей ("подпрыгивающей", если вспомнить ее же определение) победительной походкой Гурченко проходит через многие свои фильмы 1980-х, предлагая разные ипостаси одного женского образа, одновременно сексуального и комичного, напористого и уязвимого,— это и "Любимая женщина механика Гаврилова" у Петра Тодоровского, и сотрудница отдела кадров Раиса Захаровна, изображающая влюбленную в простого мужика аристократку в комедии "Любовь и голуби" у Владимира Меньшова.

Однако кроме всенародно любимой, легкомысленной и вечно праздничной Гурченко, приплясывающей в кринолинах в "Соломенной шляпке" или в маскарадном костюме козы в румынском мюзикле "Мама", есть и совсем другая Гурченко — менее известная, не такая яркая и не фонтанирующая неукротимой энергией. Несколько режиссеров нашли способ пригасить этот избыток темперамента, отлично срабатывавший в комедийных ролях, и показать зрителю совсем другую, непривычную Гурченко. В фильме Алексея Германа "Двадцать дней без войны", в "Пяти вечерах" Никиты Михалкова, в "Полетах во сне и наяву" Романа Балаяна Людмила Гурченко выступает как глубокая драматическая актриса и живет на экране совсем вроде бы несвойственным для вечной "девушки с гитарой" образом: это серьезная, даже, пожалуй, печальная женщина, все понимающая и про себя, и про других, и про жизнь вообще. В этой сдержанности и спокойствии Гурченко абсолютно органична и естественна — не чувствуется, что, пряча вглубь свой взрывной темперамент и напор, она совершает какое-то насилие над собой. Но все-таки прежде всего это была актриса, любившая работать на публику, для которой интенсивность внешних проявлений и какая-то чисто физическая актерская активность была важнее и интереснее, чем напряженная внутренняя жизнь персонажа, проявляющаяся в неуловимых мимических движениях и выражении глаз. Гурченко любила играть не только всей душой, но и всем телом, любила преображаться не только внутренне, но и внешне, до последнего своего фильма (ставшего ее первым режиссерским опытом) с символичным названием "Пестрые сумерки" сохранив тягу к переодеванию в самом буквальном смысле слова. Трудно вообще назвать актрису, тем более советскую, для которой одежда значила бы так много как средство самовыражения — и каждое ее платье всегда было для нее больше, чем красивая тряпка, это был сценический костюм. Карнавальное, эксцентричное начало неизменно брало верх в натуре этой актрисы, которой без помощи тонкого и уравновешенного режиссера самой соблюдать чувство меры было, наверное, просто скучно. Так же невыносимо скучно и тоскливо, как благоразумно умерить с годами творческую активность или одеваться, что называется "по возрасту", то есть не так ярко, вызывающе и шикарно, как всегда хотелось этой женщине, которая, царственно, как она одна это умела, шагая по Москве в своей первой норковой шубе, так засмотрелась на свое отражение в витрине, что чуть не попала под машину.