Фараон устал

Передел туристического рынка, рост цен на продовольствие и на нефть из-за перебоев в работе Суэцкого канала — не самые большие неприятности, которые сулит глобальной экономике буза в Египте. Главный вопрос: а что если удвоения ВВП перестали быть рецептом гражданской стабильности?

По мере того, как мир наполняли энтузиазмом драматические рассказы о том, как гражданский протест в Египте "пробивает стены страха на Ближнем Востоке", экономисты остужали демократический пыл холодным душем прогнозов. Еще до того, как Moody's и Standart and Poor's понизили рейтинг гособлигаций Египта, тон задали оценки, прозвучавшие неделю назад в Давосе (Всемирный экономический форум совпал с началом многотысячных митингов в Каире и Александрии).

Идея, если в двух словах, звучала так: мир ждет, что рост развивающихся рынков вытащит мировую экономику из кризиса, но не придется ли переоценивать их перспективы в свете событий в Каире? Вообще, можно ли считать устойчивым экономический рост, который "создает ничтожно мало рабочих мест, основан на глубоко несправедливом распределении доходов и оставляет за бортом большую часть населения"?

Понятно, что сам Египет, который на всех давосах хвалили за образцовую модернизацию и где теперь главных модернизаторов убирают в отставку, не более чем частный случай. Хотя вместе с Тунисом, где протесты начались с самосожжения мелкого предпринимателя (у которого полицейские отобрали ящики с товаром), этот частный случай дает основания говорить о тенденции. От таких рассуждений вздрогнули многие политические долгожители планеты.

Хлебный бунт?

По некоторым оценкам, за две недели бузы Египет потерял до 12 млрд долларов. Бегут туристы (турсектор давал 11 процентов ВВП). Замерло строительство и развитие телекоммуникаций — два других важных сектора, которые тянули вверх экономику. Даже витрина страны, эдакое египетское Сколково — бурно развивавшийся Smart Village в Каире, где на всевозможные Microsoft, Oracle, Vodafone и прочие IBM трудились десятки тысяч продвинутых египтян,— не сверкает. Предприятия встают, западные фирмы приступили к эвакуации своего персонала даже раньше, чем туроператоры — к массовому вывозу отдыхающих.

Стоят в александрийском порту и корабли с зерном и прочими грузами — докеры тоже свергают президента Мубарака. Крупнейший в мире импортер пшеницы (кстати, в основном из России) Египет разгоняет мировые цены на продовольствие даже быстрее, чем цены на нефть. Опасаясь повторения прецедента, власти Алжира на прошлой неделе закупили впрок 800 тысяч тонн пшеницы, Индонезии — 800 тысяч тонн риса, что в разы больше обычных закупок. Пока все ищут невидимый "спусковой крючок", который вызвал череду потрясений в арабских странах, в интернете и в политических кознях, все чаще звучит новая теория "продовольственных революций": они, мол, и выявили слабость режимов в странах с бедным населением, которые субсидировали хлеб. Сейчас — Африка, на очереди — Азия, предупреждает британская Daily Telegraph, дополнительно отмечая, что это должны хорошо понимать и в Китае.

Считать ли "продовольственный бум" началом глобальных процессов — вопрос спорный, но страны Северной Африки и Ближнего Востока он явно касается. В Египте, где, по данным Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), население тратит на продукты питания от 40 до 60 процентов всех доходов, вопрос о ценах на хлеб — вопрос политический (не случайно на прошлой неделе президент Мубарак пообещал увеличить субсидии). Но это Египет, где помимо туризма, отмечает Аня Тиеман, ведущий экономист ОЭСР и координатор ряда программ по Египту, есть еще и промышленность (производство текстиля, автокомплектующих, удобрений), которая может быть восстановлена, как только страсти улягутся. А вот экономика других стран региона не столь диверсифицирована: либо туризм, либо нефть, третьего не дано. Отсюда и уязвимость.

Нефтяная игла

Тем более что неприятности возможны и с нефтью. Как напоминает Financial Times, обострение ситуации на Ближнем Востоке трижды приводило к глобальной рецессии из-за взлета цен на нефть: в 1973-м после арабо-израильской войны, в начале 1980-х после исламской революции в Иране и в начале 1990-х после иракского вторжения в Кувейт и последовавшей "Бури в пустыне". Нынешние волнения в Египте уже подтолкнули нефть к символической отметке в 100 долларов за баррель, что покажется мелочью, если будет парализован Суэцкий канал, который египетская армия готовится охранять даже серьезней, чем пустеющие на глазах оазисы туристического благополучия.

Доля самого Египта в мировой добыче нефти и газа невелика — 1-2 процента. Существенно то, что через территорию страны проходят два магистральных пути транзита между добывающими странами Аравийского полуострова и западными странами-потребителями. Это канал, через который танкеры перевозят свыше 2 млн баррелей нефти в день. И трубопровод Sumed между Красным и Средиземным морями, через который проходит еще столько же. Речь в целом о 16 процентах мировой торговли нефтью, хотя риски для потребителей разные. По оценкам JP Morgan, закрытие канала увеличит на 10 дней путь танкеров в Северную Америку и на 18 — в Западную Европу. Резервы у стран-потребителей есть, но рост цен гарантирован.

Отдельный разговор о перспективе того, что волнения перекинутся на добывающие страны региона, среди которых есть и весьма уязвимые (к примеру, Алжир). В этом случае, считают эксперты, ажиотаж гарантирован. Тот же JP Morgan напоминает: рост цены на баррель на 10 процентов — это минус 0,25 процента мирового роста в ближайшие три месяца.

На глиняных ногах

Собственно, главный разговор, он о росте. "Если политические режимы, которые представлялись стабильными десятилетия, оказались опрокинуты в столь сжатые сроки,— считает Ив Кюн, управляющий по инвестициям в развивающиеся рынки из швейцарской Swisscanto (Цюрих),— пришло время говорить о новом типе рисков для бизнеса". Пусть реальные масштабы возможных неприятностей еще неясны, вторят ему аналитики Citigroup, но события в Тунисе с Египтом могут, по крайней мере в краткосрочной перспективе, развернуть инвесторов с развивающихся рынков, где все взрывается, на рынки развитых стран, где возможностей меньше, но все стабильнее.

Это первый вывод бизнеса из жасминовых революций, которые выявили слабость режимов, буквально накануне волнений демонстрировавших вопреки всем мировым кризисам устойчивый рост на доходах от туризма и нефти (в Тунисе и Алжире ВВП последние годы рос на 4 процента, в Египте — больше 5, доходило и до 8). Каир даже хвалили за ударную модернизацию — только что отправленный в отставку Юсеф Бутрос Гали, глава Минфина с 2004 года, оздоровил финансы, создал банковскую систему, преградил путь оттоку капиталов, диверсифицировал экономику. И все это идет прахом: стране реально грозит возвращение к централизованной госэкономике.

Куда ушли эти деньги, вам расскажут на любом магрибском базаре, пишет алжирская Le Quotidien d'Oran. Этот рост ВВП был на глиняных ногах: доходы делили руководящие кланы, которые зарвались и извели все намеки на оппозицию (чего стоит отъезд правящей тунисской четы с полутора тоннами золота в чемоданах), сделав монополию на власть и бизнес-проектом. Безработица при этом оставалась едва не самой высокой в мире, процветал теневой сектор (в Египте в нем работало свыше 60 процентов занятых). Молодежь, если и поступала в университеты, выходила невостребованной — ее учили не тем специальностям, которые были нужны. Вот цифра, от которой содрогнутся национальные фронты по всей Европе: чтобы трудоустроить подрастающее поколение в странах Магриба, по подсчетам местных экономистов, к 2030 году нужно создать 15 млн новых рабочих мест. Если они не будут созданы, вся эта масса рванет либо в радикальный ислам, либо в Европу. Одно, впрочем, не исключает другое.

"Правительство слишком поздно осознало, что за либеральными реформами должны следовать социальные, которые облегчали бы доступ населения к образованию, здравоохранению, рынку труда",— констатирует по поводу Египта Аня Тиеман из ОЭСР. Эта констатация заслуживает внимания не только в странах Северной Африки.

Дмитрий Сабов