Этот вопрос должен задать себе каждый: когда я впервые почувствовал себя независимым? Для индивидуума понятие независимости свяжется, скорее всего, с переменами в жизни. В любом случае ответы окажутся привязанными к каким-то личным инициативам: когда первый раз прогулял школу, женился или развелся. Вряд ли отыщется много энтузиастов, которые свяжут обретение личной независимости, скажем, с получением паспорта. Дело это, разумеется, важное, но формальное: ну, бумагу дали. Подумаешь!
Однако целая страна оказалась в ситуации, когда отмечать собственную независимость следует в день малопримечательный. Оно, конечно, июнь — чудный месяц, природа-погода, но как-то отказывается сердце считать дату принятия декларации — даже о независимости — таким уж праздником. Погулять лишний раз, конечно, никто не откажется — но, в общем-то, за семь лет никакого мускула, который вызывал бы ликование, в народной душе не наросло.
Сейчас трудновато представить себе, было ли ликование по поводу переворота 1917 года так уж велико. Но многие в ранние времена советской власти, когда этот праздник формировался, его действительно ощущали как праздник. "Вековой гнет царизма" звучит теперь сомнительно, но это не значит, что гнета не было. Был, было и освобождение от него. Другое дело, что один гнет в результате сменился на другой... Но это потом, а вначале-то перспективы казались вполне радужными.
Что касается наших перспектив, то, пожалуй, у России если и был момент эйфории, то разве что в августе 91-го. Он оказался последним приветом шестидесятнической романтике, всяким надеждам на мирное преображение багровой азиатской хари нашего государства в нечто европеоидное. Но кто знает: если бы тот день, когда путч скис, объявить выходным, то и всеобщий демократический порыв не оказался бы столь кратковременным, не выдохся бы так быстро.
Ведь если и было какое-то "общественное движение", то именно в эти дни. Октябрь 93-го в повседневной языковой практике иначе как "расстрелом Белого дома" не называется — да и народ в те дни более наблюдал, безмолвствуя, нежели стремился кого бы то ни было поддержать. Собственно, к этому и свелась вся независимость в нашем варианте: народ угрюмо наблюдает, как шебуршатся правители, чего-то там между собой деля. Что же тут праздновать?
У Хармса есть такой рассказик — "Праздник". В нем речь идет о двух чертежниках, которые сидят на крыше и занимаются хотя и странными, но все же обыденными делами: едят, например, кашу. Сморкаются. Собираются кинуть вниз завернутую в носовой платок монетку. Занимаются, короче говоря, обычными абсурдными делами. И вдруг... Далее — цитата. "На крыше, где сидели оба чертежника, произошло событие, не могущее быть незамеченным. Дворник Ибрагим приколачивал к трубе длинную палку с выцветшим флагом. Чертежники спросили Ибрагима, что это значит, на что Ибрагим отвечал: 'Это значит, что в городе праздник'. 'А какой же праздник, Ибрагим?' — спросили чертежники. 'А праздник такой, что наш любимый поэт сочинил новую поэму',— сказал Ибрагим. И чертежники, устыженные своим незнанием, растворились в воздухе".
Итак, что же с нашим праздником? День, когда депутаты возвестили о свободе России, праздновать как-то неохота. Но пусть даже это день выбран случайно. Все-таки надо потерпеть. Пусть было больше позора в короткой истории этой новой страны, чем славы. Плохое забывается — рано или поздно. А независимость, обозначай ее хоть аттестатом зрелости, хоть голосованием тысячи народных избранников,— все-таки при нас. И наш любимый поэт, глядишь, и сочинит какую-нибудь новую поэму.
Михаил Новиков, обозреватель