За двадцать лет Александр Сокуров из рядового, талантливого и даже очень талантливого режиссера "Ленфильма" стал явлением кинематографа. Пошло ли это на пользу кинематографу — неизвестно. Сокурову — несомненно.
Сокуров режиссер, безусловно, культовый. Он единственный культовый режиссер в России, где этот статус имеет мало общего с той легкой беззаботной культовостью, которую заграничные авторы приобретают экстравагантными манерами и раскованностью в изображении жестокости. Там это не более чем игра, основанная на негласном договоре: участники понимают, что симуляция некоего эзотерического знания для их кумира тоже всего-навсего развлечение. Почитатели Сокурова абсолютно серьезны. Они искренне уверены, что он действительно способен заглянуть за грань познаваемого и оттого сам не может быть познан до конца.
Как и всех культовых режиссеров, Сокурова интересует прежде всего смерть. Впрочем, "интересует" не очень принято говорить о Сокурове, это слишком легкое слово, слишком понятное, слишком живое. Так попросту о Сокурове не пишут. А пишут примерно так: Сокуров экстраполирует, преломляет, выстраивает ритмическую партитуру, создает систему выразительных средств, чувствует запах вселенского несуществования. Но эта забавная для постороннего высокопарность сродни той осторожности, с какой избегают шуток о смерти.
В советское время (а первый полнометражный фильм — "Одинокий голос человека" Сокуров снял в 1978 году) непонятность его работ была такой же бесспорной причиной для их запрещения, как сейчас является бесспорной причиной пиетета. Большинство его картин — экранизации: "Одинокий голос" по Платонову, "Скорбное бесчувствие" по Шоу, "Дни затмения" по Стругацким, "Спаси и сохрани" по Флоберу, "Тихие страницы" по русской прозе XIX века. Но знакомые сюжеты не делают сокуровские фильмы легче для восприятия. Наоборот, сравнивая первоисточник и интерпретацию, только убеждаешься в категоричности режиссера, для которого необходимо сначала разрушить чужие представления о художественной целостности, чтобы утвердить свои — мрачные, пессимистические, жестокие. И воплощаемые очень убедительно, подчас с гипнотическим эффектом.
Сокуров практически в каждом интервью напоминает о том, что на самом деле он отдает предпочтение литературе — как гораздо более глубокому, чем кино, средству выражения. Наверное, его эксперименты с изображением, которое от фильма к фильму становится все страннее, все нетрадиционнее, все ирреальнее,— попытка преодолеть плоскость и поверхностность кинематографа, размыть, растворить в бесчисленных оттенках любимого им серого цвета примитивную яркую ясность кинематографической картинки.
Он, несомненно, преуспел в этом. В каждой из его картин небытие буквально на глазах разъедает иллюзорные слепки реальности, только что, за секунду до того, как погас свет в зале, обступавшей тебя плотной и осязаемой стеной. Персонажи, в которых еще чуть теплится жизнь, на глазах застывают в вязком пространстве фильма, как мухи в янтарной смоле. Есть от чего затаить дыхание и оцепенеть. Есть от чего преисполниться почтения к таинственному умению автора зафиксировать все стадии перехода обыденного в потустороннее.
Существование Сокуровских фильмов в современном обществе, ценящем развлечение, темп и драйв, глубоко загадочно. Его известность кажется глубоко противоестественной. Тем не менее факт остается фактом: рядовые зрители умирают на его фильмах от скуки, но почему-то не уходят из зала.
ЛИДИЯ МАСЛОВА
За границей понятие "культовый режиссер" предполагает игру: режиссер демонстрирует экстравагантность и брутальность, публике приятно видеть, как он развлекается. Культовый Сокуров и его почитатели абсолютно серьезны. Они искренне уверены, что он способен заглянуть за грань познаваемого и оттого сам не может быть познан до конца.