Тяжелый гений
Приезд в Киев спектакля Эймунтаса Някрошюса — событие из ряда вон выходящее. Не потому, что знаменитого режиссера здесь не знают — его творчество у нас, в отличие от других лидеров мировой сцены, как раз известно сравнительно неплохо, начиная от ранних "Квадрата" и "Дяди Вани" и заканчивая шекспировской трилогией и пушкинскими "Маленькими трагедиями". И даже не потому, что "Идиот" — первое обращение литовского постановщика к Достоевскому. Просто любой спектакль Някрошюса — это театральное откровение и испытание.
Словом "гений" в экзальтированной театральной среде принято разбрасываться без зазрения совести. К Эймунтасу Някрошюсу это определение даже скупые на комплименты критики применяют спокойно и уверенно. Статус этого мастера не зависит от успеха того или иного его спектакля (хотя, конечно, иногда и у этого режиссера случаются несовершенные работы, которые, впрочем, все равно гораздо интереснее, чем случайная удача какой-то посредственности). Някрошюс — во всяком случае, таковым его принято описывать — немногословен, нелюдим, даже суров. Он словно целиком высказывается на сцене и никогда не объясняет и не комментирует свои спектакли. Они, кстати, часто бывают весьма продолжительны ("Идиот", к примеру, длится больше пяти часов) и наполнены такими метафорами и знаками, которые не сразу и разгадаешь. Это вообще тяжелый театр, непригодный для тех, кто приходит в зрительный зал просто провести вечерок.
Истоки загадочного стиля Някрошюса обычно ищут в его крестьянском происхождении и — шире — в особом типе литовской хуторской ментальности, густо замешенной на неизжитом язычестве, на поклонении природным стихиям, на старинных верованиях. Он ставит спектакли, действие которых происходит словно вне земных систем координат, человек в них поставлен лицом к лицу с неразрешимыми проблемами бытия, остается один на один со своими страстями и страхами, с мечтами и грехами. Герои режиссера живут в каком-то доисторическом времени, они пребывают одновременно в истерике и в оцепенении, на грани возможного, бок о бок с непознаваемым. Именно поэтому Някрошюсу так удались шекспировские трагедии — поставленные один за другим "Гамлет", "Макбет" и "Отелло". Но и Чехов, автор, казалось бы, сопротивляющийся интерпретациям космического характера и многозначительным обобщениям, всегда получался у этого кудесника — достаточно вспомнить его "Вишневый сад" или "Дядю Ваню".
Присочиненные к чеховским "сценам из деревенской жизни" слуги-полотеры, безмолвные хозяева усадьбы Войницких, вошли уже в историю мирового театра. Как бухгалтерские счеты в руках Сальери и зажатый между танцующими донной Анной и дон Гуаном острый кинжал в "Маленьких трагедиях", как тающая и стекающая каплями на рубашку протагониста ледяная люстра в "Гамлете", как кусочки сахара в "Квадрате" — спектакле, поставленном по незначительному литературному произведению и свидетельствовавшем о том, что Някрошюс со своими актерами может, как говорится, и скучную телефонную книгу превратить в захватывающий воображение театр. Кто-то из остроумных людей заметил, что на метафоры Някрошюса люди ходят в театр так же, как в свое время ходили на демонстрации.
"Идиот" Достоевского, понятно, не телефонная книга. Но режиссер обуздывает и этого автора. Он словно снимает привычный налет достоевщины с героев романа, последовательно стремится обнажить внутренние мотивы действия. Самые микроскопические душевные движения он увеличивает до гигантских размеров. Он играет с простыми, архаичными материалами — с металлом, деревом, водой. Из металла сделаны детские кроватки, которые становятся основным элементом декорации, придуманной постоянным с некоторых пор соавтором режиссера — его сыном Мариусом. На одной из них князю Мышкину предложат расположиться в доме Иволгиных, потом из них составят скамейки, они же затем превратятся в чеканный силуэт Санкт-Петербурга. Персонажи спектакля похожи на детей, заблудившихся в закоулках собственной судьбы, как в улицах этого города. Главный герой в литовском "Идиоте" почти ребенок, еще молоко на губах не обсохло. Настасья Филипповна и укачивает его, словно младенца, у себя на коленях. Сама же она не ходит, а как-то бегает по сцене. В одной из лучших сцен спектакля Рогожин пытается разрубить канат, поддерживающий большое зеркало в руках у носящейся по кругу Настасьи Филипповны. Вообще, героями Достоевского у Някрошюса движет какая-то неодолимая, изменяющая человеческую пластику сила. Вот и напряженный диалог Настасьи и Аглаи оказывается в спектакле настоящим физическим поединком. А читая тексты своих писем, первая вынуждает вторую карабкаться вверх по деревянной балке.
Слово Достоевского способно вызвать телесную муку — и режиссер делает это наглядным. В этом спектакле, кстати, текста гораздо больше, чем в его предыдущих работах. И все-таки перед нами — настоящий Някрошюс, мастер, умеющий буквально вползти внутрь зрительского сознания, показать изнанку этого сознания и скрытую суть человеческого поведения. Смотреть "Идиота" тяжело. Но, даже если кажется, что уже полчаса на сцене не происходит ничего особенного, можно не сомневаться, что Някрошюс исподволь готовит вас к тем пяти гениальным минутам, которые обязательно случатся и которые запомнятся навсегда. Как помнятся минуты абсолютного художественного переживания — те минуты, в которые земное время останавливается, и человек забывает о том, что он смертен. По научному это называется катарсис.
Национальный театр им. Ивана Франко / 26-27 (18.00)