Премьера театр
Одним из ярких событий нынешнего фестиваля NET, проходящего при поддержке фонда Михаила Прохорова и парк-отеля "Грумант", стала финская "Анна Каренина", поставленная украинцем Андрием Жолдаком. Декорации этого спектакля нельзя вывозить, поэтому зрителям пришлось отправиться в город Турку. Рассказывает АЛЛА ШЕНДЕРОВА.
Можно ручаться, что в прологе ни один из 655 зрителей (столько вмещает Городской театр Турку) не признает героиню Толстого в крупной девице, костюм которой заменяют черные трусы, малиновый павлиний хвост и темные очки. И все же это Анна Каренина, чье имя визжит на все лады Вронский (Стефан Карлссон), повторяет одышливый Облонский (Ари Пииспа) и какие-то дамы, чьи бальные платья вблизи кажутся вырезанными из крафтовой бумаги (автор костюмов Туомас Лампинен), которую носит по сцене ветер.
Игру с архетипическими женскими образами Андрий Жолдак начал несколько лет назад в Москве, где одна за другой вышли "Федра. Золотой колос", "Кармен. Исход" и "Москва. Психо" — новая версия "Медеи". Анну Каренину режиссер возводит в ранг этих мифических героинь, пересочиняя всю историю заново. Собственно от романа в спектакле осталось так же мало, как от некогда роскошного портала, расположенного в левом углу: штукатурка висит клочьями, высокая дверь скрипит. И только огромные зеркала по бокам сцены поблескивают тайным светом. Присмотревшись, однако, замечаешь, что это даже не штукатурка, а многослойные клочья обоев (авторы декораций Астрид Куче и сам Жолдак) — короче, действие происходит не только на руинах дворцов, толстовского текста и классической музыки (в которой слышится что-то курехинское), но еще и на руинах советских коммуналок. Здесь развращенные дельцы устраивают дорогие вечеринки. Толстый хохотун Облонский и Каренин, худой старик в меховой шапке, обсуждают бизнес, пока вертлявая Китти, невеста Вронского, лежит, задрав ноги, об которые кто-то непристойно трется. Гремит музыка, и все словно извивается в едином оргазме, пока не раздастся странный звук рвущейся материи — это Анна (Криста Косонен), ошпаренная первой встречей с Вронским, толкает старую золоченую раму и уходит в черноту зазеркалья.
Пользуясь строчкой Цветаевой, Жолдак живописует любовь как трагедию "безмерности в мире мер" — звучит банально, но на сцене действительно происходит превращение обычной женщины в валькирию, пересоздающую заново и себя, и Вронского, и сам окружающий мир.
Актриса Криста Косонен так молода, что даже боязно ее хвалить — кажется, она существует на сцене так истово, как дети, захваченные какой-то игрой. Ее красивое, по-детски пухлое лицо очень любит камера — безмолвный оператор следует за любовниками на роликах, а изображение проецируется на пришпиленный к порталу картон. От сцены к сцене героиня кажется все более мощной — не только физически, но и духовно. Напрягшись, она тянет к себе невидимый канат, соединяющий ее и Вронского. И вот уже ничтожный поначалу мальчишка Вронский кидается в какой-то лабиринт — с грохотом рушатся невидимые стены, сыплется настоящая штукатурка — "озвучку" этих сцен режиссер заимствует из фэнтези. Это давний его прием, да и вообще свойство современного театра: подмешать к классике чуть-чуть массовой культуры и кино — тем самым снизить пафос и приблизить к зрителю. В прежних постановках Жолдаку не всегда удавалось соблюсти меру, но "Каренина" в этом смысле безупречна.
У Толстого отлученная от света Анна увлеклась морфием. У Жолдака она так привыкла ускользать за зеркало (только там им с Вронским удается найти приют), что земная реальность стала ей тесна. То она предлагает любовнику резать вены (жестокой, кровавой сцене позавидовали бы великие декаденты), то утаскивает его в какой-то метафизический лес: режиссер будто переворачивает страницу в книжке-раскладушке, и вместо бального зала в углу сцены оказываются сосновые стволы и ковер осенних листьев. В финале, потеряв любовь, она рушит сам созданный ею мир: хлещет бесконечный дождь, хлопают на ветру ставни, трещат деревья. Подобно античным героям и персонажам спектаклей Някрошюса, для которых переход в смерть служит началом новых, уже теперь вечных мытарств, Анна от горя принимается валить деревья в своем лесу. Валит и поднимает, валит и поднимает вновь. То, как завороженно наблюдают за этим финалом финские зрители, проведшие четыре часа, вжавшись в кресла, как при взлете самолета,— стоит отдельного рассказа.