"Черный и зеленый"

"Черный и зеленый"

Дмитрий Данилов

М.: КоЛибри, 2010

В прозе Дмитрия Данилова почти никогда ничего не происходит. В повести "Черный и зеленый" описано, как в 1990-х годах автор ездил по подмосковным городкам, продавая сперва книги и открытки, потом чай. В повести "День или часть дня" описано, как человек сидит у компьютера, дозванивается, едет в город. В повести "Дом десять" описан дом на Туристской улице в Тушино в 1970-х и первой половине 1980-х годов: двор, игры во дворе, окрестные строения. Ничего не происходит и в лучших его рассказах: два человека, пожилой и помоложе, едут с одного конца Москвы на другой; человек возвращается с работы домой и т. д. Отсутствие сюжета, событий, психологии делает прозу Данилова чем-то вроде прозрачного стекла, сквозь которое мы видим собственный опыт. (Как только он вставляет в рассказ какое-то происшествие, неважно, реалистическое или фантастическое, эта прозрачность сразу исчезает, словно на стекле что-то нарисовали.)

Дмитрий Данилов фокусирует внимание на том, что мы видим не видя и слышим не слыша, на том, что делаем не осознавая: "Все объекты, на которые можно смотреть, располагаются по сторонам. Дома, заборы. Другие дома и другие заборы. Машины такие и другие. Окна. Множество мелких предметов, не подлежащих идентификации. Смотреть на это совершенно не хочется, нет никаких сил на это смотреть, потому что уже сто, или двести, или несколько тысяч раз мимо всего этого ходили, правда, если спросить, мимо чего именно они ходили, как выглядят дома и деревья, никто не сможет сказать ничего определенного, потому что они никогда на это окружающее не смотрели, с первого же дня, как пришли устраиваться на работу и прошли от метро до работы и потом обратно до метро, они не смотрели на дома и деревья и окна, у них сразу, с первого же раза возникло автоматическое отвращение ко всему, что окружает путь от работы до метро, в общем, смотреть по сторонам не хочется".

Но не то чтобы Данилов говорил читателю: ты не хотел смотреть, а вон сколько тут нашлось интересного. Абсолютно ничего интересного тут не находится, а только то, что мы и думали, только то, на что и не хотели смотреть: "'Красный Балтиец'. Рядом со станцией 'Красный Балтиец' — регбийный стадион 'Локомотив', здесь играет в регби регбийная команда 'Локомотив' (Москва). Станция 'Красный Балтиец' раньше называлась 'Подмосковная'. 'Ленинградская'. Огромное здание с надписью 'МАИ. Покровское-Стрешнево'. Парк, пруд. Мост через канал, очень высокий, никаких заграждений, рельсы и сразу пропасть, так во всяком случае это воспринимается из окна электрички". Но почему-то в изложении Данилова эти названия, повторы и перечисления звучат не унылой скукой, а какой-то странной гармонией.

В регулярности маршрутов, в схожести городков и окраин, в повторении инструкций, в повторении жестов и слов проза Данилова открывает не бессмысленную механичность, а придающую жизни смысл ритуальность. Эту ритуальность здешней жизни ощущали многие, но чтобы передать это ощущение в прозе, авторы почти всегда вынуждены конструировать какие-то схемы — сектантские, утопические, зловещие, фантастические. А Данилов сумел ее передать, ничего не придумывая, не фантазируя, а просто внимательно глядя по сторонам. Внимательно и, главное, спокойно: в прозе Данилова никогда не слышна та бойкая, самодовольная часть сознания, которая в нас рвется судить и оценивать, которая называет позднесоветскую или постсоветскую жизнь ужасной или счастливой, убогой или прекрасной.

Те вещи, о которых пишет Дмитрий Данилов,— виды за окном общественного транспорта, жесты при сборах из гостей, названия стадионов, заводов, станций, повторы одних и тех же рецептов — в каком-то смысле действительно не предназначены для взгляда человека, по крайней мере для взгляда не имеющего "никаких сил" человека. Ритуал всегда адресован не людям, а хотя бы условным, но небесам, вот с этой условно-небесной стороны проза Данилова на нашу жизнь и смотрит.

"Журнал Виктора Франкенштейна"

Питер Акройд

М.: АСТ: Corpus, 2010

Питер Акройд одинаково известен читающей публике как писатель художественной и документальной прозы. Он типичный английский постмодернист, которого уводит от литературы груз слишком высокого образования. В 21 год Акройд с отличием окончил Кембридж, в 22 завершил свою первую книгу, опубликованную, правда, четырьмя годами позже,— "Заметки о новой культуре", большое эссе о модернизме. Его литературная карьера началась со сборника стихов, продолжилась постмодернистскими романами, в каждом из которых фигурирует либо Лондон, либо какой-нибудь английский классик, а чаще всего и то и другое. Сегодня Акройд прежде всего пишет литературные биографии — Шекспира, Блейка, Чосера, Диккенса — и литературно-исторические путеводители вроде знаменитого "Лондона". В общем, он играет роль неутомимого просветителя, а его академическая серьезность и почти полное отсутствие чувства юмора придают этой роли весомости.

"Журнал Виктора Франкенштейна" — роман 2008 года, очередная ступень акройдовского тотального переписывания английской литературы. В основе — роман Мэри Шелли, как водится, здорово перелопаченный. В нем Виктор Франкенштейн становится однокурсником мужа Мэри Шелли, поэта Перси Биши Шелли, а вслед за ним в повествование подтягиваются и другие поэты — Вордсворт, Кольридж, Байрон. Неудивительно, что и сам Виктор, от лица которого ведется рассказ, существо крайне впечатлительное. Его даже на эксперименты вдохновляют рассуждения его приятеля Биши о Вордсворте, о том, как природу человека можно постичь через вспышку молнии. А на идею создания человека, не испытывающего страданий,— прогулка вместе с Биши по трущобам Лондона. Может, и само чудовище, предполагает Акройд, всего лишь плод слишком поэтического воображения? Нечто ужасное, рожденное от столкновения поэзии и высоких устремлений, о которых герои постоянно разговаривают, с совсем не поэтической реальностью, которую довольно безжалостно реконструирует автор.

"История долгов наших"

Маргарет Этвуд

М.: Текст, 2010

Маргарет Этвуд — самая влиятельная литературная фигура Канады. Она четырежды финалист и один раз лауреат Букеровской премии (в 2000 году, за роман "Слепой убийца"), а также обладатель почти бесконечного количества наград, автор романов, сборников стихов и рассказов, а также нескольких эссе. Кроме того, Этвуд — активная феминистка, убежденная левачка, принципиальная вегетарианка, и с каждым годом все заметнее ее выступления в защиту окружающей среды. Книга "История долгов наших" — это практически прокламация такого вот здорового потребления. С небольшими отступлениями в исторический нон-фикшн, чтобы повеселить читателя, и с поучительной рождественской сказкой в финале.

В оригинале — чтобы понятнее было, о чем, собственно, речь,— книга называется "Расплата: долг и обратная сторона благополучия". Самый главный вопрос задается в самом начале: является ли долг плодом нашей жадности или результатом нашей нужды? Никаких сомнений у Этвуд нет: долг рождается из невоздержанности. Следующая глава "Долг и грех" тоже весьма однозначна в выводах: "Мы вступаем в период, когда долги прошли этап своего безобидного и модного существования и начинают восприниматься как прегрешения". В главе "Долг как сюжет" Этвуд размышляет о роли долга в литературе на примере "В ожидании Годо", "Ярмарки тщеславия" и "Мадам Бовари". А заканчивается все фантазией на тему современного диккенсовского Скруджа. Дух Дня Земли будущего показывает ему два варианта грядущего: в одном человечество одумалось, стало защищать Землю, есть только полезную пищу и кататься только на экологически чистых видах транспорта, и в мире наступило всеобщее процветание, а в другом мировая финансовая пирамида рухнула, начался чудовищный кризис и человечество вымерло от голода.

Идеи правильного потребления чрезвычайно популярны на Западе, и прежде всего в Америке, где главным трендом после кризиса 2008 года стал массовый отказ от кредиток. Но Этвуд не просто в тренде: размышляя над главной проблемой двадцать первого века, она дотошна и вдумчива, как романист двадцатого.