Ярослав Немудреный

На экраны вышел патриотический боевик Дмитрия Коробкина "Ярослав. Тысячу лет назад": очередная попытка популяризации идей вертикали власти и порядка на событиях тысячелетней давности обернулась против самих создателей

Сделать исторический блокбастер по голливудским лекалам — давняя мечта отечественных кинематографистов. На этот раз Голливудом местного масштаба одарил празднующий свое тысячелетие Ярославль молодой режиссер Дмитрий Коробкин. Его кинодебют под названием "Ярослав. Тысячу лет назад" в целом превосходит предшественников, однако этим успехом он обязан не столько собственным достоинствам, сколько недостаткам предыдущих российских картин этого жанра.

Как и было обещано, дело происходит ровно тысячу лет назад, когда Ярослав в качестве наместника своего отца Владимира Святого княжил в Ростове. В течение полутора часов фильма будущий мудрый правитель всея Киевской Руси с категорически не меняющимся ироничным выражением лица делает самые разные интересные вещи. Воюет с разбойниками, внешне напоминающими бомжей с московских вокзалов. Попадает в плен к местному языческому племени. Тут же, израненный, но не сломленный, крутит роман с дочерью вождя племени. Разоблачает пятую колонну в собственном окружении, которая хоть и пятая, но как-то очень кстати убивает единственного конкурента князя в борьбе за безбожную красавицу. Сватается к ней, а буквально через пару дней — повторюсь, абсолютно с тем же ироничным выражением лица — расстается. И в качестве завершающего аккорда князь закладывает на Волге крепость — собственно будущий Ярославль.

К подлинной истории все это имеет отношение весьма отдаленное. Сведения о ростовском периоде жизни Ярослава в ранних источниках почти отсутствуют, в более поздних носят явно легендарный характер, да и те не содержат даже толики подробностей, о которых позаботились сценаристы. Впрочем, и без этих свидетельств ясно, например, что ходить за данью посреди прекрасной золотой осени, как это делает киношный Ярослав, Ярославу реальному было совсем не сподручно — тысячу лет назад с дорогами на Руси было еще хуже, чем сейчас, а потому в поход дружина отправлялась никак не раньше ноября. Ускорили авторы и технический прогресс: дыба, которой вовсю орудует "главный чекист" ростовского князя, появилась на Руси не раньше XIII века, то есть спустя два столетия после описываемых событий.

Впрочем, точное следование историческим реалиям в том же Голливуде никогда не считалось особой добродетелью. Знатоки были, например, весьма впечатлены более чем вольной трактовкой древнеримской истории в оскароносном "Гладиаторе" Ридли Скотта. К слову, в "Ярославе" есть буквальная киноцитата из "Гладиатора": во сне князь, подобно главному героя фильма Скотта, видит жену, видимо, к тому времени умершую, и сына, гуляющих в полях. Похоже, режиссера просто впечатлила красота момента: реальный Ярослав жениться еще не успел.

В отечественном кинематографе режиссер "Ярослава" в отношении творческого домысла отнюдь не первопроходец: даже "Александра Невского" великого Сергея Эйзенштейна советский историк Михаил Тихомиров называл не иначе как "издевкой над историей". Проблема, однако, не в подгонке истории под нужды кинематографа, а в том, какую цель преследуют авторы в своих вольных трактовках.

Уже третья или четвертая фраза фильма звучит так: "Вокруг Ростова царит беззаконие, остановить которое может только твердая власть". По ходу действия Ярослав несколько раз сетует на то, что "нет власти, от того и все беды", а в самом конце сообщает строителям будущего Ярославля и примкнувшим к ним язычникам из соседнего племени, что "в единстве наша сила".

"Едино-Ростовский" пафос князя — один из примеров той самой подгонки истории под нужный политический заказ. В реальности спустя всего несколько лет после описываемых событий Ярослав, уже переехав княжить в Новгород, станет чуть ли не первым сепаратистом в русской истории.

Да и о порядке, который несла с собой княжеская дружина, говорить однозначно не приходится. В конце концов, сбор дани в те годы более всего напоминал современный рэкет: князь и его дружина получали товары и деньги в обмен на защиту, однако, как это часто случается и сегодня, коронованные "рэкетиры" далеко не всегда поступали в соответствии со своими обязательствами, нередко действуя, что называется, по праву сильного.

Все эти детали, однако, не слишком волнуют создателей картины. Как и то, например, что на заре XI века реальный, а не киношный Ярослав едва ли мог сказать своему дружиннику: "Я князь, а ты боярин" — в том смысле, что "будет, как я скажу, и точка". Просто потому, что в те времена князь все еще был первым среди равных: он в значительной степени зависел от своей дружины, каждый из членов которой — а их насчитывалось не больше нескольких сотен — был на вес золота. Вертикаль власти только начинала складываться, но авторам фильма явно удобнее подавать дело так, что она уже давно сложилась, как бы искони, и слава богу.

Еще более характерно, кого в фильме "назначили" предателем Ярослава. Потенциальных кандидатов несколько: боярин Вышата, тот самый "главный чекист" в исполнении "профессионального злодея" российского кино Виктора Вержбицкого, и варяг Харальд — давний боевой товарищ Ярослава.

Этого последнего отвергаешь с ходу. Хотя бы потому, что у него нет никаких мотивов: варяг кормится исключительно с княжеских походов и без князя в общем-то никому не нужен. А уж когда герой Вержбицкого говорит своей дочери, чтобы она не зарилась на Харальда, потому что "он наемник, а они воюют только за плату", всякие сомнения отпадают: воспитанный голливудской политкорректностью зритель уверен, что как раз иноземец Харальд всем предателям и покажет по самое не балуй, и восстановит дружбу народов.

Однако наше кино даже в эту простую игру играть не стало: интриги никакой нет, все просто, как доска: предателем оказывается именно иноземец Харальд, ближайший друг князя. Понять это исторически, логически, сюжетно или как-то еще категорически невозможно. Едва ли могут нас убедить слова Харальда, который судорожно объясняет своей возлюбленной, только что подслушавшей его разговор с сообщником, что делал все это исключительно для нее. После чего, кстати, он, подобно герою Михаила Пореченкова из сериала "Ликвидация" — тоже друга, тоже влюбленного и тоже предателя, закалывает несчастную девушку.

Уж лучше бы предательницей оказалась сама возлюбленная Харальда. Во-первых, драматичнее, а во-вторых, у нее был хоть какой-то мотив: любимый отец спал и видел ее женой Ярослава, а она терпеть его не могла.

А так приходится, разведя руками, признать, что для авторов фильма вполне достаточным мотивом является уже тот факт, что Харальд иностранец. Неудачный пятый пункт — и внутренний враг налицо.

Но самое главное, что все это почти не впечатляет. В фильме есть несколько сильных, по-настоящему напряженных сцен: пир, на котором Харальд поит князя отравленным вином, их последняя битва... Но все это обильно перемежается неточностями и даже не историческими, а киношными. Опять же, Ярослав с одинаковым вечно ироничным лицом: что в кандалах, что в постели. Впечатляюще банальные диалоги ("Тебя убьют. Может быть, даже завтра" — "Но ведь это будет только завтра"). Ногти главной героини, на которых нет разве что лака, а так — настоящий маникюр, и это при том что даже не самые цивилизованные славяне называют ее дикаркой. Все это заметно невооруженным глазом.

Патриотический пафос фильма и вовсе не вдохновляет. И не потому, что он плох, а потому что не убеждает. Для того чтобы достичь нужного эффекта, видимо, надо либо искренне верить в проповедуемые идеи, либо хотя бы маскировать это высочайшим профессионализмом. Чтобы конъюнктурный, идеологический фильм внушал, снять его должен был режиссер уровня Эйзенштейна, музыку к нему написать композитор не хуже Прокофьева, а главную роль сыграть актер не слабее Черкасова. Когда нет ни того, ни другого, ни третьего, все это вызывает лишь грустную иронию. Что, может, впрочем, и неплохо: при такой идейной нагрузке, будь картина по-настоящему духоподъемной, она была бы по-настоящему вредной. А так, скорее всего, пройдет незамеченной.