Живо масонство

"Остромов, или Ученик чародея" Дмитрия Быкова

Премьера книга

Дмитрий Быков выпустил третью часть своей трилогии, начатой романами "Оправдание" и "Орфография",— роман "Остромов, или Ученик чародея". В сложном взаимодействии героев, их прототипов и автора разбиралась АННА НАРИНСКАЯ.

Фигура Бориса Кириченко, называвшегося Астромовым, чье чуть измененное имя вынесено в название романа,— великолепный материал для жизнеописания. В юности он учился в Туринском университете у Чезаре Ломброзо (не только основоположника антропологической криминологии и автора "Гениальности и помешательства", но и заметного масона), потом, вернувшись на родину, вступил в русский орден мартинистов, а затем основал собственную ложу. Как выяснилось, о своей масонской деятельности Астромов докладывал ОГПУ. Это было не простое доносительство, вернее, совсем не только оно, а, скорее, профилактическая работа, подготовка проекта сближения большевиков и масонства, которые "и без того не далеки друг от друга: советская власть уже взяла масонские символы: пятиконечную звезду, молоток и серп". Роль масонства, в частности, должна была заключаться в том, чтобы убедить лучшую часть интеллигенции в "закономерности переживаемых событий, а следовательно, и в неизбежности их". 30 января 1926 года практически все члены братства были арестованы и впоследствии сосланы. В 1940 году Астромова арестовали вновь, как он умер — неизвестно.

Вокруг этой биографии можно было бы создать замечательное документальное исследование — эпохи, идей и людей (блестящие примеры таких работ — "Хлыст" и "Эрос невозможного" Александра Эткинда, рассказывающие, кстати, почти о том же времени и почти о тех же персонажах). Но Дмитрий Быков, хоть и маститый автор нон-фикшн, тут документалистики не хочет, он тут хочет настоящего романа — о судьбах России, все как положено.

Об этих судьбах в "Остромове" сказано предельно ясно — в последней главе, чтобы не оставлять разночтений и непониманий. Процитируем с сокращениями: "...к 1915 году вся развесистая конструкция, называвшаяся Россия, была нежизнеспособна, то есть мертва. Мертвы были разговоры о ценностях и смыслах, мертвы реформы и контрреформы, мертва была словесность, из тончайшего слоя которой высосали все соки; мертва была история, пять раз прошедшая один и тот же круг и смертельно уставшая от себя самой". Революция, продолжает Дмитрий Быков, гальванизировала этот труп, и он ходил по кругу 70 лет, порождая новых мертвецов, "пока не рухнул и не растекся по всему бесконечному пространству, распустив над ним облако зловония. И никакой свободы не было в том, что он упал,— ибо страшен живой злодей, но хуже мертвый. И вот мы сидим в этом трупе и ждем, что будет".

Очень удачно, что все так четко здесь сформулировано, потому что нельзя сказать, что собственно из текста можно было бы сделать подобные выводы. Этот роман вышел совсем про другое — и если уж искать его идейный фокус, так это скорее мысль о том, что даже на дурной почве лжи и шарлатанства, только притворяющихся духовностью, настоящая вера может дать ростки духовности подлинной. Носитель такой веры — ученик Остромова Даниил Галицкий, персонаж, получившийся, по признанию автора, из смешения юного поэта Даниила Жуковского — сына поэтессы-антропософки Аделаиды Герцык — и Даниила Андреева, автора мистического учения о Розе мира.

Но и это все же не главное. А главное — внимательная любовь (так, во всяком случае, кажется поначалу), с которой автор относится к культурным героям времени,— события разворачиваются в переломном для судьбы реального Астромова и русского масонства вообще 1926 году.

Этот текст, стилистически переходящий от манеры пастернаковской прозы к реминисценциям из Булгакова ("...в Ленинграде шептались о судьбе пишбарышни Ирочки, без остатка исчезнувшей среди рабочего дня при обстоятельствах невообразимых") и практически эрдмановским репликам ("Я настаиваю,— повторял демонический пролетарий Сюйкин.— Чтобы исключительно меня хотеть, желать, только обо мне думать неутомимо. Я настаиваю, чтобы меня ласкать"), до отказа набит реальными лицами. Иногда с измененными именами, иногда нет, но, как бы то ни было, чтобы разобраться, кто есть кто, особого ключа не требуется, и даже если и не попадешь точно, то попадешь около.

Там есть Михаил Кузмин, Максимилиан Волошин, Александр Грин, сестры Герцык, Черубина де Габриак, Николай Олейников, Александр Введенский и Борис Житков (слегка перемешанные между собой и взболтанные), режиссер Григорий Александров, глава русских мартинистов Григорий Мебес и еще и еще. И всех их автор, да, очень ценит, даже, можно сказать, перед ними преклоняется — и всех их делает разменными монетами в доказательствах несравненной своей правоты. Правоты насчет, например, того, что в христианстве все же главное — доброта, каким бы наивным это ни казалось, что "Россия вообще не очень ценит правильные или неправильные взгляды — Россия ценит сорт", что "в природе ни одна ящерица не становится птицей, и Дарвин — алхимик, как Парацельс". По поводу ценности этих соображений мнения могут разниться, но дело в том, что в "Остромове", они — даже если они не вложены в уста, скажем, Кузмина, Введенского или Шкловского — оказываются сказанными как бы в их присутствии, ими благословленными.

Время, которое описывает Дмитрий Быков, обладает невероятно сильным голосом. Не только из-за концентрации гениальности — тогда еще был Кузмин, были Введенский, Хармс, Зощенко и уже был Платонов,— но и потому, что все они (и, что важно, не только они) это время описали — самым прямым образом. Прототипы даже весьма второстепенных героев "Остромова" — например, Юрий Юркун и Ольга Гильдебрандт-Арбенина — писали воспоминания, не говоря уж о таких свидетельствах, как дневник Кузмина и записные книжки Шварца. А Дмитрий Быков хоть вроде бы и любит этот, повторимся, голос времени, но заставляет его носителей говорить голосом быковским. Скажем даже резче — он заставляет их решать его проблемы. Он наполняет их мир своим содержанием, как лужковские строители заполняли своим железобетоном остовы старых зданий.

В пользу Дмитрия Быкова можно, правда, сказать, что после лужковских строителей здания оказывались практически уничтоженными, а после "Остромова" всегда можно перечитать "Козлиную песнь" Вагинова. На "Розу мира" духу, скорее всего, не хватит.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...