Культура против модернизации

В России не принято обращать внимание на содержательные составляющие экономического развития, связанные с мировоззрением занятых в хозяйственной деятельности людей — работающие здесь нормы морали (запреты), поведенческие образцы (паттерны, нравы), состав и иерархии ценностей, массовые стереотипы, те модели представлений и действий, которые стоят за национальным характером. В анализе реальной экономики они либо переводятся на периферию профессиональных интересов, либо вообще табуируются. И так как наука к этому не готова, культура у нас не рассматривается в своем широком понимании — как смыслообразующая и тем более регулирующая все виды общественной практики система.

Влияние доминирующих в сознании миллионов "картин мира", мотивационных и поведенческих предписаний, которые как раз и поставляет актуальная российская культура, возникающие здесь сбои и противоречия совсем не учитываются процедурами экономического мышления.

Если мы не научились считать последствия для экономики того, что Россия уже много лет является чемпионом по количеству брошенных и пострадавших в семье детей, суицидам, потреблению героина, размещению детской порнографии в интернете, мужской смертности, это вовсе не уменьшает значения этих универсальных свидетельств морального, социально-психологического, а следовательно, и экономического климата страны. Если мы никогда не принимаем в расчет, что в настоящее время 59% наших граждан не доверяют даже друг другу, не говоря о государственных институтах (кроме лидеров страны), 57% — хотели бы госконтроля цен, 80% — не уважают частную собственность, 51% — терпимо относится к коррупции, а почти шесть из каждых десяти россиян не хотели бы жить с инородцами и иноверцами в одном доме, то это не значит, что перед инновационным — немыслимым без креативной атмосферы — развитием российской экономики не стоят, пусть не просчитанные (а значит, невидимые), культурные барьеры. Не понимающие вызовы времени граждане не способны адекватно на них реагировать.

Большинство населения, к сожалению, живет как бы в параллельном мире неадекватных, часто превратных представлений о происходящем. Моделирует свои действия в соответствии с давно устаревшими взглядами. Негативные следствия этих умонастроений для развития России не рефлексируются, а значит, и не изучаются. А это значит, что можно вообще не обращать внимания на высокие смысловые барьеры, выстроенные за два десятилетия в сознании соотечественников всех возрастов. Не возникает даже мысль, что они во много раз опаснее для экономики, чем "плохие" долги или отсутствие инвестиций. Нет понимания — значит, отсутствует заказ на исследования, нет объективных данных и, в конечном счете, нет самой проблемной области.

Культура — это в первую очередь человек. Экономисты в полном соответствии с профессиональными стереотипами относятся к нему в основном как социально-демографическому субъекту (пол, возраст, место жительства, образование, профессия) или как объекту социальной опеки государства (стипендии, пенсии, зарплаты, возможности банковского кредита, медицинских услуг, обеспеченности жильем, учет при голосовании). В фокусе внимания нет человека думающего, равнодушного или рискующего, руководствующегося в каждом своем движении ценностной программой. А, следовательно, и качества личности не рассматриваются как важнейший ресурс хозяйственной практики. Хотя при ее описании активно используется социально-психологическая терминология: "репутация", "страхи", "надежда", "риски", "вера", "ожидания".

Культура никогда не упоминается у нас ни в каком объяснительном контексте актуальных жизненных проблем — исключительно как изолированное место ритуального поклонения. Она не рассматривается ни как производство и распространение смыслов, ни как моделирование всех сфер жизни, ни как передача памяти или запретов. Нельзя даже представить себе, чтобы российские экономические гуру, эксперты, министры, включая самых либеральных, задумывались о том, что нынешнее качество российской культуры — "картины мира", выращенные в головах миллионов трудящихся,— напрямую связано с причинами, скажем, сверхнизкой у нас производительности труда или с величиной национального ВВП. Мотивации наших действий — их проектирование, переживание рисков, чувство неуверенности или активности, отсутствие или наличие инициативы, терпимость к коррупции или к пропаганде насилия — не связывается с наполнением ценностной и моральных систем. Кажется, что все это не имеет никакого отношения к экономике. А ведь приоритеты — кровеносная система общественной жизни, ресурс модернизации страны. В связи с человеком у нас даже спортивная ответственность есть (строятся тысячи объектов), а культурной — совсем нет!

У нас сказаны тысячи слов про инновационное общество, но нет обсуждения того, что оно невозможно... без инноваторов. Без тех, кто способен создавать новое, кто готов к его восприятию и реализации. Для этого необходимо иное понимание человека. Не как исключительно потребителя благ и услуг, объекта социальных обязательств, но как индивида, обладающего — личностью. Собственным миром, внутренним космосом. Личность может быть развитой, а может — не очень. Она целенаправленно выращивается, наполняется установками, ориентациями, умениями считывать события и контексты. Усложняется или, наоборот, упрощается, наполняется стереотипами — "мертвыми картинками в голове".

Качество человека не менее важно, чем его свобода, поскольку эти ценности напрямую взаимосвязаны. Да и успехи образования сами по себе еще не гарантия развитости индивида и экономики, а лишь предоставление возможности доступа к технологиям трансляции культуры. Так, скажем, по количеству студентов мы на 1-м месте в мире, но по объему инновационной продукции — на 61-м.

Человек может быть более или менее здоров и образован, иметь квартиру и работу, но вот вопрос: к чему он стремится? Как понимает происходящее? Почему у большинства россиян отсутствует мотивация к обновлению, к инициативе, нет творческих амбиций, ослаблена потребность в достижениях и ответственности, без которых сегодня немыслимо увеличение производительности труда — а ведь это главный источник экономического развития. По какой причине мы за 20 лет не вывели наших граждан с материка социализма, из массовой ненависти к крупному капиталу, к рынку. Зачем оставляем в их сознании ренто-сырьевые надежды? Уповаем (в этом уверены 68% населения) на такие понятия, как "границы", "враги", "чужие", "будущее надо искать в прошлом". Почему в большинстве случаев патриотизм ассоциируется только с победой в войне и спорте, а вовсе не с достижениями в мирное время?

Проблема даже не в том, что мощнейшие культурные барьеры, в отличие от институциональных или политических, не связываются с появлением новой "умной" среды, источников роста, а в том, что сами экономисты и юристы, являясь сегодня главными демиургами общественного развития, поместили культуру, понимаемую исключительно в узком смысле, в своего рода три концептуальных гетто: массового досуга и развлечений, создания авторских произведений, сохранения памятников и классики. А это означает использование "остаточного" и "вельможного" принципов финансирования культуры, упор на чисто рыночные механизмы финансирования телевидения и культуры в целом, консервацию всех тех эстетических, идеологических и поведенческих моделей жизни в России, от которых либеральные экономисты так сегодня стремятся отказаться.

Неспроста именно в этой сфере самые низкие в нашей стране зарплаты. Если их считать у 2 млн занятых, а не у несколько десятков солистов. Сюда направляется самая маленькая и в первую очередь секвестрируемая доля бюджета. А ведь тут давно большие проблемы: 37% наших соотечественников теперь вообще не читают книг, 73% — не ходят в кинотеатры, каждый день в стране исчезает не менее одного памятника культуры... Что-то тут неладное. Причем в той редкой сфере, где мы по мировому признанию действительно конкурентоспособны. О культуре, конечно же, говорим с придыханием, с привычными эпитетами "великая", "историческая", "национальная". Но обо всем этом на самом деле, на практике — почти без денег, без административного ресурса.

Нужен новый, неформальный подход в осознании доступа граждан к благам культуры. Полезно создать атлас реально работающих очагов. Где-то это музей, где-то — библиотека, клуб, заповедник, студия, художественная школа, неформальное объединение. Их-то и следует целевым образом финансировать. Точечно и персонально.

Культурная грамотность в инновационном обществе не менее важна для воспитания человека, чем компьютерная. Особенно теперь, когда урок как технология интеллектуального развития в школах практически исчезает. А других способов формирования самостоятельного мышления нет. За десять последних лет способность мальчиков не только писать сочинение, но даже элементарно пересказывать сюжеты художественных произведений ухудшилась в пять раз, а у девочек — в четыре. В стране сейчас тренируют в основном сдавать тесты.

Выбор очевиден: либо мы работаем на консервацию ныне существующих представлений и потребностей, самих механизмов их формирования, либо занимаемся интеллектуальным и моральным развитием личности как главной производительной силы. К сожалению, приходится констатировать: почти все государственные институты, законы, ведомственные распоряжения голосуют за философию услуг, за развлечения, коммерциализацию, за воспроизводство существующих картин мира, а не их развитие.

У нас нет даже проектных штабов, где эту группу проблем хоть кто-нибудь бы отслеживал, тем более ею занимался. И чтобы изменить сложившееся здесь положение вещей, нужна новая культурная доктрина нашего общества.

Необходимо немедленно перейти к "пониманию культуры в широком смысле слова" (Д. Медведев), сосредоточить для этого максимальные интеллектуальные и проектные усилия. Пересмотреть саму философию и политику в этой сфере. Для начала признать — инновационную экономику нельзя построить без инноваторов.