Патриотическое пропитание

Дмитрий Губин

То, что патриотизм у нас является не столько убеждением, сколько рабочим инструментом, я подозревал давно. Примерно таким же, как членство в КПСС или "Единой России". А эффективность инструмента можно оценить, не так ли?

Мы тут с товарищем одним изрядно поцапались. Хотя мирно пили себе чай на летней террасе. Однако разговор зашел о футболе, о прошедшем мундиале — и началось. Причем поцапались не из-за пристрастий, а из-за моей неосмотрительной фразы, что, мол, аргентинским болельщикам весь кайф поломал их чертов патриотизм. Вот не были бы патриотами — наслаждались бы игрой немцев, которые стали открытием чемпионата. Патриотизм, продолжал я, вообще есть типичный ложный эволюционный признак.

— Это, позволь спросить, с позиций гражданина какой страны ты так утверждаешь? — сказал товарищ насуплено, как будто сам ходил в один детсад с Марадоной.

— Это я рассуждаю с позиций дарвинизма,— ответил я.— Если бы эволюционный отбор шел в категориях "свои — чужие", а не "лучшие — худшие", мы бы до сих пор пребывали в амебах. Природе, знаешь ли, по фиг место происхождения.

— Глупости говоришь,— ответил приятель.— Именно патриотизм позволит аргентинцам улучшить качество национального футбола, в то время как твой тупой дарвинизм подвиг бы их перекупать Швайнштайгера...

Вот тут у нас и понеслось, причем с футбольного поля мы свалили довольно быстро.

Патриотизм, говорил я, есть шоры на глазах, превращающие человека в животное. Патриот упрощает мир и реагирует лишь на примитивные раздражители. Чушь, возражал товарищ, лишь любовь к стране — необъективная, как любая любовь,— образует то сверхусилие, которое позволяет страну изменять. У космополитов во все времена вообще всегда получше с мозгами было, настаивал я. А Хомяков? А Аксаковы? Глупцами были? — раздражался товарищ.

Тут нас совершенно сорвало в штопор, и я кричал, что изо всех Аксаковых в наши дни если и знают, то не славянофилов Ивана и Константина, а их батюшку Сергея, написавшего "Детские годы Багрова-внука", а что написал Хомяков, не помнит никто вообще. В то время как весь сонм западнической мысли — от Чаадаева до Герцена — и поныне актуален, хоть заново объявляй "Философические письма" записками сумасшедшего и издавай в Лондоне "Колокол", что, впрочем, де-факто и происходит, усилиями Березовского, Дубова и Чичваркина.

На что мой банкир вопрошал с ядовитейшей улыбкой, с чего это я взял, что скучнейшие чаадаевские письма ныне потребны хоть кому-либо, кроме историков да философов? И мы, размахивая руками и чуть не опрокидывая чашки, лезли в сумки за оружием, то бишь за ноутбуками. "Яндекс" выдал результат: Чаадаев — 12 822 запроса за месяц, Хомяков — 34 699. Тьфу, черт, мы бы еще морских свинок поискали.

— Ну хорошо,— предложил я,— если интернет нас рассудить не может, давай обратимся ко всеобщему эквиваленту. Вот скажи, с точки зрения прибыли где обстояли дела лучше: в поместье помещика-славянофила, видящего величие Руси в применении сохи, или же в поместье помещика-западника, который вместо святых тайн русской души видел окрест отсталость да скотство, а потому выписывал из-за границ английскую молотилку и немца-управляющего?

— Хороший вопрос,— наливаясь возмущением до самых ушей, отвечал мой визави,— для докторской диссертации! Взять в один и тот же исторический промежуток десяток помещиков-почвенников и сравнить с десятком западников: сколько у них было на входе и выходе душ крестьян, как изменились надой и обмолот, продажи излишков... И, глядишь, окажется, что у западников их недовольные крепостные портили английские машины, а у почвенников, с Божией помощью, снаряжали обильные обозы в Петербург... Твоя проблема в том, что ты настаиваешь на выборе между западничеством и почвенничеством как на выборе между ножом острым и ножом тупым, и даже думать не желаешь, что в России эффективнее всего не один нож, а...

Хорошо, а кто двигал промышленную революцию, бушевал я. Кто развивал торговлю? Банковскую сферу? Разве почвенники? Да нет, брат,— капиталисты-западники, вот так!

— Не вот так,— мгновенно парировал товарищ.— В торговле крупнейшие капиталы числились за старообрядцами, которые были не просто патриоты-почвенники, а в квадрате. И если бы не западники, то, дорогой мой, и революции бы не было!

А разве в недавние времена, кричал я, в СССР, западники не побеждали в бытовом плане, при одинаковости доходов? Разве твид на пиджаках стиляг не торжествовал над комсомольской чесучой? Разве поэт-западник Евгений Евтушенко не жил шикарнее поэта-патриота Егора Исаева, хотя тиражи книг Исаева были больше?

— Сдаюсь,— сказал тут мой оппонент,— мне завтра рано вставать. Будем считать, я проиграл и плачу за ужин, а ты оставляешь на чай. Но поверь: что и денег, и привилегий вдесятеро больше Исаева с Евтушенко имел в Советском Союзе глава Союза писателей Георгий Марков. Который в быту был абсолютный западник, на публику — почвенник, а по сути — абсолютнейший циник.

— Это ты к чему ведешь? К третьему ножу? — до меня, наконец, стало доходить.

Дмитрий Губин

— К всеобщему эквиваленту. К тому, что ни искренний патриотизм, ни искренний космополитизм в России как инструменты не годятся. Цинизм — это лучший способ заработать в стране, которая слишком бедна, чтобы все население было зрячим, то есть равным в правах и обязанностях. В России оттого так и циничны начальники, что им нет смысла быть патриотами,— ведь искренние патриоты, тут ты прав, обычно бедны. Но им нет смысла быть и западниками, потому что рента, которую они могут снять с западного равенства, в их глазах тоже ничтожно мала. Им нужно снимать ренту с искренних патриотов. Ради величия нации, пусть и воображаемого, это большинство отдаст последнюю рубаху. Уж поверь человеку, который читал не меньше твоего, но зарабатывает больше тебя!

Хватаясь за последнюю соломинку, я выдохнул:

— Послушай, все же такой цинизм — это примета новейшего времени. В перестройку была искренность, в оттепель была искренность, искренни были, кажется, дворяне...

Мой друг посмотрел на меня, как русский царь на еврея, но решил не устраивать погром, ограничившись чертой оседлости:

— "Паситесь, мирные народы! Вас не разбудит чести клич. К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь".

Он положил кредитку в принесенную шкатулку.

И только на днях, шаря глазами по книжной полке, я хлопнул себя по лбу и вытащил книгу историка Рожанковской о семействах Вяземских и Карамзиных. Нужная цитата нашлась быстро — речь шла о московском градоначальнике графе Федоре Растопчине.

Растопчин был противником освобождения крестьян; закон о вольных хлебопашцах считал опасным по последствиям... Будучи европейцем по образованию и привычкам, заведя в своих имениях шотландское земледелие с выписанными из Шотландии агрономами, орудиями и семенами и добившись отличных урожаев, он вдруг выпустил в свет сочинение "Плуг и соха" с подзаголовком "Отцы наши не глупей нас были". В этой книжечке он сравнивал шотландский плуг с русской сохой, экономическими выкладками развенчивал "английскую ферму" и доказывал преимущества российского землепашества. В "бородах", уверял он, столько же ума, сколько и здравого смысла.

М-да...

С Растопчина теперь денег при всем желании не взыщешь.

Так что расплачиваться за ужин, по совести, следовало мне.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...