В московской галерее "На Солянке" открылась юбилейная персональная выставка Юрия Злотникова — художника, без которого история отечественного искусства была бы не просто неполной, а совершенно другой.
Вернисажные выступления, обычно очень скучные, на сей раз было любопытно слушать: ораторы говорили о юбиляре, а сказали о себе. Известный официальный художник не смог скрыть, что никогда Злотникова не любил; от Пушкинского музея выступал человек доброжелательный, но далеко не директор — директор не явилась; замдиректора Третьяковки поведала, как давно знакома с юбиляром, но про то, что он художник, не сказала ни слова, а ее сообщение о том, что Злотников очень молод, прозвучало в том смысле, что искусство его есть что-то сомнительное и ученическое. Так она, вероятно, и думает, иначе ретроспектива Злотникова проходила бы в Третьяковской галерее,— а Третьяковка, по всем показателям, просто обязана была бы такую выставку устроить. Потому что Злотников уникален и место его в истории отечественного искусства надо беречь как зеницу ока.
Если его в этой истории не будет, она сразу запахнет иначе: бедностью, бараками, несвободой, натужными религиозными исканиями и избыточным потоотделением доморощенного экспрессионизма. Собственно, всем этим она и пахнет. Но Злотников совсем другой, и особенно в исторической, критической точке конца 1950-х годов, когда создал свою серию "Сигнальной живописи". После американской выставки 1957 года кто только в СССР не начал заниматься абстрактным экспрессионизмом: человек, чувствующий себя одиноким в коллективистской стране, рад был прокричать миру об этом одиночестве, размахивая широкой кистью, тем более что ему уже показали, как это делают американцы. Но Злотников был один из немногих, или вообще один, кто брезговал самовыражением и эмоциональностью, этим последним прибежищем идиота. Это все была слишком мелкая монета для него. Он знал, что искусство есть дисциплина, самоограничение и исследование, а мышление (как говорил Эйнштейн) начинается с базовых физиологических импульсов. Их-то он и исследовал в "сигналах".
Это белые листы, на каждом из которых — схема из полос и точек, поражающая одновременно элементарностью и необъяснимой сложностью. На одном листе четыре синие точки вспыхивают, как глаза, парами, но одна почему-то — не точка, а ее половина. На другой жесткая, размеренная сетка из точек вдруг сбивается, смещается и устремляется куда-то за край. Злотников занимался в искусстве исключениями из правил и сам стал таким исключением. Окружение его составляли в основном математики и философы, а не художники. Его другом и соавтором был другой персонаж-исключение — легендарный Владимир Слепян, мелькнувший на московском небосклоне с открытым огнем и насосом, при помощи которых он писал свои абстракции. Они вдвоем рисовали на одном листе прозрачной бумаги с двух сторон, реагируя друг на друга и исполняя некий мистериальный перформанс. Но уже в конце 50-х Слепян сумел уехать, и Злотников остался один.
Точнее, с ним осталась вся тогдашняя советская наука, ее аристократическая и очень ранимая непохожесть на все советское, надежды на прогресс, на Запад, на избавление от российской корявости, на современность, чистоту, функциональность. Он ходил на лекции отца кибернетики Роберта Винера, делал доклады о психологии восприятия и проекты эргономичных рабочих мест для летчиков. Но получив уже в брежневские годы секретный и денежный заказ на дизайн оборудования для пультов управления ракетами, остановился и ушел преподавать искусство пионерам и школьникам, продолжая свои абстракции, на сей раз более "симфонические" (но и более натуралистические — к чистоте "сигналов" он уже не возвращался).
Злотников — художник старого образца. Он мыслит историей искусства в целом, ставит себя в контекст Малевича и Мондриана, он не стесняется говорить об искусстве в категориях труда и исследования и требует от себя и других многого — того, о чем многие современные молодые художники вообще не имеют представления. Он один удерживает всю "западность" русского искусства, всю его европейскую, средиземноморскую чистоту и пластичность, всю благородную простоту, противоположную (как считает Злотников) путаной и коммунальной литературщине передвижников, соцреалистов, разного рода "духовников" и евразийцев. Злотникова очень мало в нашем искусстве, как мало точек в его "сигналах": присутствие его минимально, но не заметить его невозможно. То, что страна (в лице музеев и начальников) его не очень-то замечает, красноречиво свидетельствует о довольно грустной судьбе нашей средиземноморской составляющей.
ЕКАТЕРИНА Ъ-ДЕГОТЬ
Выставка открыта до 14 мая по адресу Солянка 1/2 стр. 2