В рамках московского фестиваля "С нами Хармс" в клубе "Дом" показан один из знаменитых альбомов Ильи Кабакова 1970-х годов — "Полетевший Комаров". Возможность увидеть его сейчас и целиком — шанс уникальный. Куда более уникальный, чем в те же 70-е годы прочитать запрещенные тексты Хармса.
В начале 70-х годов Илья Кабаков изобрел жанр альбома и тем самым к огромному, но скудно и скучно плодоносящему древу русского реалистического искусства по-мичурински привил сильную ветвь великой русской литературы. Вся наша культура всю жизнь выезжает за счет Гоголя, Достоевского и Толстого, и стесняться тут нечего — надо использовать шанс. Кабаков не постеснялся и, скрестив искусство с литературой, изобрел русский концептуализм, который интереснее, чем традиционное пластическое искусство (есть о чем поговорить), а с другой стороны, обозримее, чем романы того же Толстого (будем честны: шансы быть прочитанными до конца у них сейчас ничтожны). Несмотря на укоренившееся мнение о сложности концептуализма, по крайней мере в варианте кабаковских альбомов он представляет собой нечто увлекательное. В школах он наверняка пошел бы на куда большее ура, чем литература и искусство в их чистом виде.
Альбомы Кабакова — это последовательность листов, рассказывающая историю в виде некоего мультфильма с титрами. В серии "Десять персонажей" это истории про чудаков и безумцев в хармсовском, в самом деле, духе. Стиль рисунков — всем с детства знакомый Конашевич, стиль надписей — всем с детства знакомые прописи. В начале каждого альбома идет лист "Он говорит": "Полетевший Комаров" рассказывает, как он вышел на балкон и увидел летающих людей. Дальше — картинки: как в полете принимают гостей, делают покупки, сбиваются в стаи или отрываются от коллектива. Потом — как становятся бесплотнее, прозрачнее, теряют части тела и совсем растворяются в воздухе. Дальше — эпилог: рассказ очевидцев, наблюдавших, как Комаров куда-то исчез с балкона. То ли бросился вниз, раскинув руки, то ли нет... И дальше — то, что и отличает кабаковские альбомы от мультфильмов: выводы комментаторов.
Комментаторов у Кабакова всегда трое — позитивист Коган, мистик Шефнер и эмоциональная Лунина. В истории про Комарова Коган утверждает, что перед нами редкий, но возможный случай левитации, Шефнер твердит что-то про блеклые души умерших, а Лунина мямлит про образ счастья. Самое остроумное в Кабакове — то, как он предусматривает наши реакции. Действительно, начав муссировать тему русской мифологии полета, мы немедленно влипнем в возвышенного Шефнера, а сказав, что полет — это намек на советскую несвободу, превратимся в Когана с небольшой дозой слезливой Луниной. Что бы мы ни подумали, нас уже посчитали; принять неизбежность этого и значит принять концептуализм. Понятно, что он многих раздражает.
Нынешняя выставка в клубе "Дом" представляет не оригинал альбома, а его достаточно массовую тиражную репродукцию, которую, строго говоря, надо было бы рассматривать дома на диване или в библиотеке. Концептуализм — это не живопись или графика, а искусство вообще: Сезанна было бы странно выставлять в репродукции, но Кабакова — не так уж. Кроме того, у нас в стране ни библиотеки, ни частные дома таким изданием просто не располагают. Оказалось оно у куратора Виталия Пацюкова (которому его подарил сам Кабаков); вот он и выставил неизвестный шедевр в репродукции. Как если бы люди собрались торжественно вместе и стали читать вслух Хармса, потому что книжка у них одна на всех. Так, конечно, уже было. Между прочим, именно так сам Кабаков свои альбомы и демонстрировал: лист за листом в виде перформанса для целой группы зрителей.
Собственно, что в 1910-е годы, что в 1970-е, художники и зрители в России часто собирались группами и что-то такое культурное, полузапрещенное совместно потребляли. Причем обычно не в оригинале: и Малевич, и Кабаков знали современное им западное искусство исключительно по репродукциям, благодаря чему и прочитали его настолько неправильно, что это оказалось близко к гениальности. Может, кто-то из нынешних завсегдатаев "Дома" тоже что-нибудь не так поймет в репродукциях с Кабакова? В общем-то, уже можно.
ЕКАТЕРИНА Ъ-ДЕГОТЬ
Б. Овчинниковский пер., 24, стр. 4.