Детский городок
N 11 Сергей Мещеряков об ЭКСПО-2010 и ее символе Незнайке
Незнайко в Шанхае
Я, Незнайко, родившийся в Шанхае 65 лет назад, полностью согласен с Сергеем Лузяниным. К великому сожалению, в современном Китае нас знают в основном как потребителей их низкосортного ширпотреба, что, естественно, не вызывает у простых китайцев уважения ни к нам, ни к нашему языку.
Мой дед Незнайко более 50 лет прожил в Китае. Служил начальником отдела переводов на КВЖД и пользовался большим уважением среди китайцев и японцев как знаток их языков и национальной культуры. И китайцы, и японцы казака Незнайко считали своим, и фамилия не вызывала негатива. Можно написать целую историю о казаке Незнайко в Китае и Японии, но это не изменит современное отношение этих стран и народов к нам, сегодняшним. И все же я рад, что Незнайка, пусть и сказочный герой, снова в Шанхае.
Компромат по почте
— А-ань! А-ня! Ты "Огонек" выписываешь-аешь-аешь?
.. Вот что удобно в питерской консерватории: спросили с четвертого этажа лестничного пролета, а ответить можно со второго.
— Да, выписываю-аю-аю!.. Видела уж-ауж-ауж...
А уж как мне влетело! По первое число! Матушка потрясала журналом и (давясь от смеха) грозно констатировала:
— Ну ты и поганка! Ты же мне обещала! Ты же мне говорила: никаких митингов и демонстраций! Никаких листовок и пикетов! И что мы видим?
Ну что мы видим? Мы видим меня крупным планом в бою с доблестной милицией. Журнал "Огонек" подсуропил. Прислал компромат по почте.
Фото: архив журнала Огонек
Чемоданчик с теплым бельем и хозяйственным мылом стоял в прихожей до 55-го года. Потом решили, что все. Больше сажать не будут. И действительно — больше не сажали. Правда, вольнодумные разговоры в семье пресекались вплоть до нового времени. Бабушка, помню, все кидалась к форточке — закрыть, захлопнуть — с шипящим: "Тише! Тише!" Какое уж тут вольнодумие?! Все, кому полагалось, уже отсидели, и даже кое-кто выжил. Дед Никита категорически отказывался обсуждать детали своей биографии, начиная с побега от голодомора в 30-м и кончая возвращением с Амура в 45-м. Так и не удалось Таньке с Юлькой, дочерям его, рожденным на прииске "Сомнительный" Хабаровского края, никому ничего ляпнуть сдуру. Прадед Исаак, оттрубив 13 лет лагерей, зализывал раны где-то в глубинке. Могила сыночка его, 17-летнего Оси, осталась в казанской ссылке. А в 59-м матушка моя Татьяна категорически отказалась вступать в комсомол. Вот это вышел номер! Вот тебе и здрасьте! В тишайшей семье, порубленной в фарш за два десятилетия, вырос цветок протеста! Цветок был упрям и голосист. В прямом смысле слова — пел весьма сильным голосом и, по окончании обучения, весьма профессионально. Но в церкви. Что по нынешним временам просто факт, а по тем временам... Ну, кто помнит — тот помнит.
"Где работает твоя мама, детка?" — "На карбюраторном заводе!" Детка, то есть я, как вы понимаете, была умна и на конфликт с режимом не шла. На Пасху мы с ним, с режимом, оставались один на один: родители отправлялись к пасхальной службе, а я — к телевизору: смотреть необычайно богатую на развлечения единственную в своем роде продленную программу, вполне соперничающую с новогодней. Важно было успеть выключить телевизор и нырнуть в кровать при первых звуках осторожного — не разбудить детку! — поворота ключа в двери.
— А эта поганка не спит!
— Мамсь! Ну как служба? Без ошибок? — мамсь была главным регентом. "Безошибок" считалось делом чести. Через 30 лет, на пороге эмиграции, "безошибку" наградят орденом патриархии за выдающиеся заслуги, а скорее за стоицизм. Агония империи ознаменовались взятой с меня торжественной клятвой, что нигде и никогда, ни за что и ни с кем, иначе заберут в кутузку! Только рояль, филармония, консерватория. Цветок протеста увял. Устал. Забоялся. Помудрел. Выбирайте любую из причин. Любая верна.
Поэтому листовки с горячими глупостями приходилось тщательно прятать. Не подумайте, что нежная консерваторка пылала революционным огнем! Вовсе нет. Только огонь молодости и дурости. И никакого — упаси, упаси — активного участия.
— Нюрка! Что это такое? Нет, я спрашиваю!
— Где нашла?!
— Нашла. Поздно спрашивать про где. Ты же мне обещала! Никаких листовок и прокламаций!
— Я гуляла. Мне их случайно дали.
— Дали. Это я тебе по шее дам!
— Мама! Я взрослая. И потом, я мимо шла! А там митинг. Этот... Демсоюз. Ну мне и дали.
— Когда-нибудь тебя заберут в кутузку!
Меня? В кутузку? Ха-ха-ха.
Для "в кутузку", как мне представлялось, надо было действительно... ну что-нибудь совершить уж совсем эдакое, никак не сравнимое с моим легкомысленным любопытством, которое, между нами говоря, вообще столь свойственно юным девам романтического склада.
Да и тот, отщелканный, отфотографированный день ничем не выделялся в ряду прочих. Обычный солнечный променад по Казанской к Казанскому. Обычное столпотворение на Соборной площади. Короче говоря, ни с кем я не дралась. Так, случайно взмахнула рукой, куда-то отбежала, кому-то что-то крикнула. И в кутузку увезли не меня.
Ну а фотография... Струхнули мы с матушкой тогда не на шутку. "Огонек" надо было привезти старикам. Экономии ради они не выписывали его, а читали с нами в очередь. Как это говорится: "В воздухе пахло" — пахло гневом и даже поркой. "Дед убьет,— подумали мы,— а с бабушкой будет истерика! Не показать нельзя. Все равно узнают. Соседи донесут".
Итак... Дед сказал: "Ну кто же ходит на такие дела с распущенными волосами?!" Реакция же бабушки была еще менее предсказуема: "Ой! Ты так чудесно здесь получилась!"
Положа руку на сердце: ну стала бы я затевать весь этот рассказ, если б фотография была неудачна?