Выставка живопись
Третьяковка продолжает открывать свои запасники. К 130-летию со дня рождения Мартироса Сарьяна из закромов музея достали множество малоизвестных вещей. Отдел рукописей ГТГ поучаствовал архивными документами. На выставке побывал ВАЛЕНТИН ДЬЯКОНОВ.
Сила небольшой выставки Сарьяна не в шедеврах, а в курьезах. Но прояви сотрудники Третьяковки хоть немного аналитических способностей, кроме умения считать годы от рождения до очередного юбилея, они выстроили бы даже на этом, довольно бедном, материале толковую и информативную ретроспективу. Потому что в запасниках для этого есть все необходимое. Вот, например, небольшой эскиз 1906 года, показывающий, насколько всерьез Сарьян проникся очарованием символистских полотен своих ближайших друзей из объединения "Голубая роза" — Павла Кузнецова и Петра Уткина. Купальщицы в лесном пейзаже, излюбленный мотив модернистов (стенка в стенку к выставке висит громадная работа Натальи Гончаровой на ту же тему), ничем — ни колоритом, ни композицией — не намекают на Сарьяна, которого мы знаем и любим.
Сарьян начинал, когда Россия была империей с открытыми границами. Это дало ему возможность тренировать глаз на экзотических местах. Переломным моментом в его биографии стали путешествия по Востоку в 1910-1913 годах. Именно там возник канонический Сарьян. Несколько работ из собрания Третьяковки дают о нем прекрасное представление. "Улица. Полдень. Константинополь" 1910 года показывает узкую улочку нынешнего Стамбула. На дорогу падает оранжевый солнечный свет, рифмующийся с рефлексами на крышах темно-синих домов. На таких громких контрастах чрезвычайно приятных по отдельности цветов и строятся все шедевры Сарьяна, где бы они ни были написаны.
В дальнейшем путешествует Сарьян сильно меньше, и свои находки применяет на родном материале. Правда, тут есть интересный нюанс. До революции русские авангардисты считали, что родная страна самодостаточна. Вышеупомянутая Наталья Гончарова в статье "Мы и Запад" писала, что у русских на своей земле есть вся экзотика и архаика, которая им когда-либо понадобится. А несчастным Пикассо и Матиссам приходится импортировать вдохновляющий их примитив из бывших колоний. Националистический дух раннего авангарда нашел политическое продолжение в идеологии СССР. К 1930-м годам границы закрыли, и выбора между заграницей и родиной уже не стояло. Поэтому Сарьяну ничего не оставалось, кроме как писать родную Армению, которая хоть и юг, но по яркости сильно уступает Средней Азии и Африке. Он окончательно переезжает на родину в 1921 году по приглашению местных властей.
Работы 1920-1940-х показывают, как Сарьян, автор герба Советской Армении, адаптировался к новой эпохе. Возникают общепринятые сюжеты ("Постройка народного дома. Земляные работы. Ереван" 1930 года) в духе московского Общества станковистов. Послесловием к геральдической карьере выглядит карандашный лист "Социалистическое строительство Армении", где пейзаж со стройкой фланкирован двумя по-восточному усатыми красноармейцами. Но советская система искусства Сарьяну не давалась, что особенно видно по карандашным и акварельным портретам. Набив руку на ярких плоскостях пейзажей, Сарьян с трудом держит академическую форму и сбивается с объемной штриховки в геометрию. Интересен разве экспрессивный портрет советского актера Николая Мордвинова, сыгравшего главную роль в постановке забытой ныне пьесы о советских строителях в постановке, оформленной Сарьяном.
Настоящим советским художником Сарьян так и не стал, но в "оттепель" его тихая жизнь на обочине сильно переменилась к лучшему. Еще в 1956 году на просьбу общественности дать ему высокое звание народного художника ЦК отреагировал отпиской: "Им не создано значительных произведений. Среди его работ преобладают пейзажи и натюрморты". Но уже в 1961 году Сарьян получает Ленинскую премию и становится практически главой школы молодых армянских художников. Его цвета и простые формы, найденные в начале века, использовались практически всеми южанами — с поправкой на соцреализм, конечно же. Да и сейчас картины Сарьяна — лучший ответ на вопрос, какого цвета юг.