Книги с Лизой Биргер

"За гранью дозволенного"

М.: Центрполиграф, 2009

История в романе Митча Каллина рассказана простая: житель провинциального Тусона Джон Коннор, добропорядочный отец семейства, учитель литературы, начинает посещать видеосалон "для взрослых", приучается к быстрому анонимному сексу, ищет новых партнеров в общественном туалете на отшибе и здесь случайно становится свидетелем убийства. Он не решается сразу пойти в полицию и потому из свидетеля превращается в подозреваемого — и в итоге, брошенный семьей, разыскиваемый полицией, потерявший всю свою прежнюю жизнь, оказывается обитателем тоннеля — жилища бомжей.

Читая книгу, можно ни разу не вспомнить, что этот же автор написал переведенные у нас "Страну приливов" (по которой снят фильм Терри Гиллиама) и "Пчел мистера Холмса", настолько не похожи эти книги. В тех двух романах автор и читатель погружались в особенное — очень особенное — чужое сознание: сиротки, дружащей с останками Барби, в "Стране" и стареющего литперсонажа в "Пчелах". Здесь же мы сразу попадаем в сознание максимально заурядное, среднее, никакое — размещаемся в этом пустом сознании, словно в люльке американских горок, и дальше мчимся вместе с ним в быстром, все более стремительном рассказе, пока это сознание, эта люлька не разбивается в почти галлюцинаторном финале.

Перевод Ольги Крутилиной неровный, в нем есть очевидные ошибки, иногда реальные происшествия перепутаны с предположениями и сожалениями о несбывшемся (всего этого мы и привыкли ждать от переводов, выходящих в "Центрполиграфе"), но вот эта стремительность рассказа передана по-русски отлично — это перевод неотделанный, но талантливый. Единственная действительно серьезная ошибка перевода — это название. Английское "undersurface" буквально означает "испод" — и за этим словом стоят и то подземелье, в котором в итоге оказывается герой, и кабинки видеосалона и туалета, и то голое существование без памяти и вины, к которому Коннор приходит в финале: "Он просто маленькая вещица, и то, что он сделал или не сделал, не имеет значения". Роман не о желании перейти грань и не о соблазне запретных зон, как предполагает русское название, а о том, что все эти зоны просто имеются, что в них легко провалиться по самой ничтожной причине — о скорости и неотвратимости этого падения, а не о его соблазнительности.

Обычная, встроенная в социум жизнь учителя и отца семейства, которую Коннор шаг за шагом теряет, изображена и без сентиментальности, и без высокомерия — это именно что обычная, "как у всех", жизнь, точка отсчета. И эту обычность Каллин тщательно сохраняет во всех мечтаниях и реакциях героя, нигде не позволяет нам от него отшатнуться — и, следуя за ним шаг за шагом, мы соглашаемся считать общественный туалет раем, а тоннель — местом покоя.

Герой "такой же, как мы" и наказан не за преступления, а за неосторожность, промедление, "оплошность", то есть в романе выполнены два главных условия хорошей трагедии. Это и есть трагедия, но ее участники в отличие от бесконечно сознательных и многословных героев трагедии традиционной не могут сформулировать свои желания и свои решения: "Скрытые темнотой посетители пассажей для взрослых и общественных туалетов собирались здесь ради транса, топливом которого была похоть, они страстно желали этого — и желание бывало удовлетворено, это приближало их к совершенной жизни, о которой они мечтали, тем не менее они не в состоянии были выразить это словами". "Совершенная жизнь", "чудо", "рай", "божественное" в воняющих мочой кабинках и ненадолго охватывающая героя "вина", "пристыженность" — случайные, стертые обозначения тех сил, которые гонят и губят героя. Но в современной трагедии губительные силы и должны оставаться плохо различимы и почти безымянны, это и делает ее современной.

"Роман лорда Байрона"

М.: Эксмо, 2009

Переводы Джона Краули на русский как-то очень сложно организованы: начали с монументальной, но неуспешной тетралогии "Эгипет" (1987-2007, четвертый том до сих пор в переводе), продолжили великолепным романом "Маленький, большой" (1981), и вот новый перевод — "Роман лорда Байрона" 2005 года. Некоторая логика, конечно, в такой последовательности есть: без ранней научной фантастики переведенные книги складываются в одну серию о неразрывной связи литературы и жизни. Герой "Эгипта", историк, преображается под воздействием древней рукописи, герои "Маленького, большого" осознают себя литературными персонажами, и над ними довлеет некая Повесть. А в "Романе лорда Байрона" узел сплетен еще более замысловато, Байрон написал роман по мотивам собственной жизни, чтобы объясниться в любви дочери, дочь его сохранила, а полтора столетия спустя обнаружившая этот роман американка простила собственного отца.

В хитроумном устройстве романа три линии сводятся в одну: американская феминистка находит и расшифровывает с помощью своей подружки роман, который зашифровала Ада Байрон (считающаяся автором первой в мире компьютерной программы), а ей его в свою очередь передали в качестве наследства от отца, которого Ада никогда в жизни не видела. Во всей этой конструкции Краули отталкивается от факта, что Байрон действительно начал писать роман, но бросил и уничтожил, потому что получалось слишком автобиографично. Если бы роман был все-таки дописан, фантазирует писатель, он был бы не признанием в собственной порочности, а, напротив, попыткой оправдаться, и наверняка автобиографический герой вызывал бы в нас гораздо больше сочувствия, чем сам Байрон со слухами о его амурных похождениях и инцестом со сводной сестрой Августой. Поскольку стилизовать Байрона Краули было не под силу и он даже не очень пытался, собственно роман, им за Байрона написанный, тут и не самое увлекательное. Главными героями становятся сегодняшние читатели, чья непосредственная реакция на прочитанное дана нам в письмах.

"Этот сладкий запах психоза. Доктор Мукти и другие истории"

М.: Флюид, 2009

Непопулярность у нас одного из лучших британских сатириков Уилла Селфа прямо-таки удивительна, особенно учитывая, сколько британских писателей похуже него вознесены нами на щит только за одно, что они британцы. Переведен Селф не хуже других, по-русски можно прочитать практически все, кроме разве что великолепной "Книги Дейва", где дневник лондонского кэбмена становится библией для отрывших его пятьсот лет спустя новых людей, поселившихся на месте бывшей Англии. Да и та попросту непереводима. А вот "Как живут мертвецы", наоборот, очень переводима — о шестидесятилетней еврейке, которая, умирая, попадает не в библейский ад, а в пригород Лондона, где жизнь почти такая же, только еще чуть безумней. Или "Дориан", современная вариация Дориана Грея, где еще больше наркотиков и порока. Основная мысль Селфа примерно к этому и сводится: мы уже живем в аду, только здесь еще больше наркотиков и порока. Если тут вообще есть какие-то мысли, кроме безжалостного, неостановимого обличения всего и вся.

В этом небольшом сборнике рассказов Селф невероятно жесток с персонажами. Про одного пишет: "да, доктор Шива Мукти был змеиным отродьем; билингв, иммигрант в первом поколении, один из кончиков его языка был высунут в сторону предков, тогда как другим он лизал мороженое, которым угощал его окружающий мир". Про другого: "отличный объект для упражнения в каламбурах — сам был коротышкой и снимал короткометражки". Все они занимаются "передачей избитого, трансляцией банального и распространением никому не нужного". Самое часто встречающееся слово — кокаин, самая распространенная тема — полное отсутствие какой бы то ни было морали. Мир Селфа невыносим, но он еще и фантастичен. Поэтому через него можно пробираться, воображая, что это какой-то другой мир. Очищающий огонь этой яростной прозы, впрочем, настигнет читателя и в том, другом, мире.