Коротко

Новости

Подробно

Ужасненькое времечко

"Время женщин" Елены Чижовой

Газета "Коммерсантъ" от , стр. 15

Премия литература

"Ъ" продолжает рецензировать книги, вошедшие в короткий список премии "Русский Букер" (о "Елтышевых" Романа Сенчина см. "Ъ" от 18 ноября, о романе "Вчерашняя вечность. Фрагменты ХХ столетия" Бориса Хазанова см. "Ъ" от 19 ноября). О "Времени женщин" Елены Чижовой — АННА НАРИНСКАЯ.


"Лук крошу, а сама киваю: старухам виднее — пора так пора. А чего скажешь? Строгие. Где уж мне против них?" Этой фразой начинается роман Елены Чижовой, и — читателю следует подготовиться — в таком духе он и будет продолжаться, с этой будто бы народной напевностью, почти сказительностью. С нарочитой неумудренностью, даже наивностью.

Начало шестидесятых. В ленинградской коммуналке три старухи растят маленькую "незаконную" и к тому же немую дочь своей молодой соседки — фабричной работницы. Эта почти банальная ситуация дает автору возможность показать мир почти тотального непонимания, мир, в котором почти все связи разорваны, где царит испуганность, где речь обессмыслена до такой степени, что невозможно не только ничего объяснить, но даже и вообще что-нибудь сказать. (Недаром наиболее понимающий и тонко чувствующий персонаж — та самая маленькая девочка — не разговаривает по причинам физиологического свойства.) Все это еще памятно и должно вроде бы задевать и волновать. И задевало бы, если бы "Время женщин" не было написано в такой народно-сюсюкающей манере.

В итоге редкие куски, где повествование ведется из нашего почти что времени, от лица выросшей (и заговорившей) воспитанницы, написанные просто и прямо, даже почти по-школьному, ощущаются как передышка, как возможность наконец-то перестать сопротивляться главенствующей линии этого текста — выжимать из нас чувства и слезы при помощи порядка слов и уменьшительных суффиксов: "Мама на кроватке лежит. Бабушки шептались: все у нее отрезали. Как же — все? Вон и ручки у нее остались, и ножки. Чашку взяла, водичку пьет".

Но "простых" кусков в романе Елены Чижовой, повторимся, немного, и к рассказанной там истории они отношения не имеют. А история эта, признаем, вполне душераздирающая и трагическая — специальным советским трагизмом.

Всеобщее хамство и бессердечие прорастают в матери девочки — молодой работнице Антонине — смертельной раковой опухолью. В отличие от старух с дореволюционными именами Евдокия, Гликерия и Ариадна, сильных общей укорененностью в досоветском и общим же неприятием советского, ее держит лишь стремление защитить своего ребенка (она, например, скрывает от всех немоту девочки — "в интернат заберут"), и эта поддержка оказывается недостаточной.

Афера, которую с помощью разысканного старого (во всех смыслах) друга Гликерии Соломона Захаровича проворачивают старухи, чтобы девочку после смерти матери не взяли в интернат и не отобрали у нее комнату, кажется достойной совсем не плутовского романа, а античной трагедии. А в момент, когда не то чтобы злой, а бессмысленный и слабый, как все те, кто из "нового" времени, ухажер Антонины пересчитывает сумму, доставшуюся ему за фиктивный брак с умирающей женщиной, сердце сжимается без всяких "ручек" и "водичек". Жаль, что на протяжении почти всего текста все эти "ручки", "водички", а также "рубашечки", долежавшие в комоде "с эва каких времен", сжиматься просто не дают.



Комментарии
Профиль пользователя