Во всем виноват Толстой

Русские склонны недооценивать свой вклад в разгром наполеоновской армии. Однако эта победа — один из величайших триумфов в истории России, доказывает в своей новой книге британский профессор Доминик Ливен. Предложенные аргументы изучал обозреватель "Власти" Игорь Федюкин.

"Гроза двенадцатого года настала — кто тут нам помог? Остервенение народа, Барклай, зима иль русский Бог?",— писал Пушкин в неоконченной десятой главе "Евгения Онегина". Стандартным ответом на этот вопрос за пределами России будет, конечно, "зима": отступление французской армии из Москвы иллюстрируется обычно картинками, на которых изможденные наполеоновские солдаты с трудом бредут через заснеженные равнины, теряя по пути замерзающих товарищей. "Великую армию" победила природа, бескрайние просторы России и ее климат, но никак не русские войска, которых на подобных картинках обычно и не видно. В российских учебниках в качестве главного виновника победы обычно фигурирует "остервенение народа", то есть партизанская война. Сам Пушкин строкой ниже объяснял победу над Наполеоном случайностью — "скоро силою вещей мы очутилися в Париже, а русский царь главой царей". Заслуги русского царя, "властителя слабого и лукавого", "нечаянно пригретого славой", он в этом не видит никакой.

Доминик Ливен, профессор Лондонской школы экономики и автор многочисленных работ по русской истории, решил бороться с подобными представлениями. В своей только что вышедшей 600-страничной книге "Россия против Наполеона" Ливен предлагает прямо противоположную интерпретацию. По его мнению, русские победили вовсе не благодаря случайности, а потому, что они отлично подготовились к войне, разработали и реализовали успешную стратегию, сумели прекрасно организовать управление войсками, подготовку пополнений, снабжение и логистику. Самое интересное в войне 1812-1814 годов заключается для Ливена в том, что это был не только момент наивысшего подъема народного духа, но наивысший успех России с точки зрения эффективной организации военной машины. О последнем, однако, никто не вспоминает — ни в самой России, ни за ее пределами. Одержав грандиозную победу не числом, а умением и организацией, сами русские собственные достижения отрицают.

Почему роль России в разгроме Наполеона не получила достаточного признания со стороны европейских историков, понятно. Во-первых, они по естественным причинам склонны сосредоточиваться на достижениях своих армий. Во-вторых, мало кто из европейских историков наполеоновских войн может похвастаться знанием русского языка, соответственно, даже когда эти авторы обращаются к событиям в России и последующим действиям русских войск в Европе, они вынуждены полагаться на документы, написанные такими же иностранцами. Последние, разумеется, также оценивали события с точки зрения собственных интересов. Как пишет Ливен, это как если бы мы пытались понять действия Британии во время Второй мировой войны на основании писем и воспоминаний французского офицера-голлиста, оказавшегося в эти годы в Лондоне. Каким бы сведущим и непредвзятым ни был этот наблюдатель, картина получится искаженной. Наконец, в-третьих, действия русской армии и русского командования привлекают мало внимания, поскольку это была типичная армия "старого режима" с ее крепостными рекрутами и офицерами-аристократами. И в этом смысле она куда менее интересна историкам военного дела, чем те же французская или прусская армии, воспринимаемые как лаборатории военных инноваций и прототипы будущих армий "современного" типа.

Не меньше искажений, впрочем, было и с русской стороны. Восприятие войны 1812 года до сих пор остается крайне идеологизированным. Действия отдельных командиров воспринимаются сквозь призму их последующей судьбы. Так, "оппозиционные" Раевский или Ермолов привлекают непропорционально много внимания. А в случае с Александром Чернышевым, военным министром "мрачного николаевского царствования", все наоборот: его роль в событиях 1812-1814 годов обычно недооценивается. Точно так же Александр Бенкендорф редко упоминается среди "героев 1812 года", поскольку впоследствии он возглавил секретную полицию — пресловутое III Отделение. Однако главная вина за то, что мы недооцениваем собственные достижения, лежит на Льве Толстом. Ливен оговаривается, что требовать от писателя Толстого какой-то исторической объективности было бы нелепо — не для того он писал свой роман. Но так получилось, что именно его концепция, изложенная в "Войне и мире", задает массовое восприятие 1812 года. В основе этой концепции, в ее упрощенном виде, лежит невозможность управления историческим процессом: у Толстого Наполеон и Александр полагают, что могут чем-то управлять, и потому нелепы в своей самонадеянности. Мудрость же Кутузова как раз и состоит в понимании им собственной неспособности руководить ходом событий и готовности плыть по течению истории. Генерал Вейротер своей знаменитой диспозицией "Die erste Kolonne marschiert... die zweite Kolonne marschiert... die dritte Kolonne marschiert..." выражает тщетность научного управления и является едва ли не главным виновником поражения при Аустерлице.

Ливен рисует прямо противоположную картину: потерпев унизительное поражение в войне 1806-1807 годов, русские извлекли из него необходимые уроки. Русское командование во главе с самим Александром I прекрасно знало о планах Наполеона благодаря великолепно поставленной разведке, достававшей важнейшие документы из штаба самого французского императора: похоже, у русских были агенты в самом ближнем его окружении. Например, ежемесячно выпускавшийся в Париже совершенно секретный сборник, в котором отражались все перемещения французских частей за истекший период, немедленно оказывался в русском посольстве. Благодаря этому Санкт-Петербург мог едва ли не в режиме реального времени наблюдать за передислокацией французской армии, и штабисты понимали, что столь масштабные и дорогостоящие перемещения могут закончиться только войной. Организовали разведсеть в Париже, кстати, тот самый Александр Чернышев, будущий военный министр, и граф Карл Нессельроде, будущий глава МИДа. Первому было в этот момент 23 года, второму — 28. Между прочим, способность выбирать молодых способных генералов, дипломатов и управленцев — это, по мнению Ливена, еще одна важнейшая черта русского командования той поры, способствовавшая победе над Наполеоном.

На основании разведданных и была разработана стратегия войны, которая изначально предполагала отступление в глубь России. Разумеется, никто в высшем русском руководстве не планировал сжигать Москву, но в принципе вероятность достаточно глубокого продвижения французов осознавалась четко. Другое дело, что населению, войскам, и даже большинству генералов об этом по понятным причинам не говорили. В итоге, зная, что Наполеону нужна быстрая победа, русские сумели навязать ему именно тот тип войны, который для него был решительно неприемлем. Кстати, и бросок на Париж в 1814 году, закончившийся взятием французской столицы и капитуляцией Наполеона, также стал возможен благодаря успехам русской разведки, перехватившей секретные документы неприятеля.

Особое внимание в работе Ливена уделено так называемым немцам. Эта тема имеет для автора особое значение: он сам происходит из известного прибалтийского рода баронов (впоследствии князей) Ливенов, представители которого неоднократно появляются на страницах книги. Не секрет, что многие ведущие генералы русской армии были этническими немцами: или русскими подданными — выходцами из прибалтийских провинций, или эмигрантами из Германии. Эта способность российского государства привлечь на службу высококвалифицированные кадры, вне зависимости от их этнического происхождения, во многом и объясняет высокую эффективность созданной Александром I военной машины. Однако, как напоминает Ливен, сама постановка вопроса о том, были ли Бенкендорфы или Ливены "немцами" или "русскими", неуместна. Россия на этот момент была типичным европейским государством "старого режима", где элита была по определению космополитична: любой, кто принял присягу на верность русскому или австрийскому императору, становился "русским" или "австрийским" офицером. Другое дело, что как раз в это время начали формироваться современные представления о том, что "русский" — это не просто любой подданный русского императора, а нечто другое. Именно такие националистические представления и мешают объективной оценке нами той войны. Любые действия генералов Витгенштейна или Остен-Сакена, принца Евгения Вюртембергского или барона фон Толля обычно воспринимаются как подозрительные с точки зрения русских национальных интересов, скорее всего, ошибочные и уж совершенно точно малозначительные по сравнению с достижениями подлинно русских героев вроде грузинского князя Багратиона.

Особый интерес представляют рассуждения Ливена о проблемах военного управления. Историки почему-то не пишут, удивляется профессор, о том, каким огромным достижением была способность русских тыловиков (которых возглавлял, кстати, Егор Францевич — он же Георг Людвиг — Канкрин, будущий министр финансов) в 1813-1814 годах доставлять в армию, находившуюся за тысячи верст от дома, пополнения и бесперебойно снабжать ее всем необходимым. Совершенно теряются из вида такие "скучные" детали, как, например, создание в 1808 году рекрутских депо и реорганизация в 1811 году гарнизонных войск. До создания депо новобранцы для обучения направлялись из уездов прямо в полки, где офицерам часто было не до них; в условиях войны на собственно русской территории такая система не могла бы работать в принципе. В депо же офицеры и солдаты-ветераны специально выделялись для обучения новобранцев, которые затем могли направляться на фронт организованно. А реформа гарнизонных войск не только высвободила достаточно опытных солдат для формирования целых 13 полков (что в условиях нехватки финансов было крайне важно), но и создала систему, позволившую в будущем препровождать новобранцев на фронт, а пленных эскортировать в глубь страны. Эти недооцененные историками реформы внесли, по мнению Ливена, решающий вклад в повышение эффективности русской армии, а значит, и в победу.

Все это не отменяет, впрочем, того факта, что русская армия и русская государственная система принадлежали уходящей эпохе: они были гораздо более эффективными, чем мы привыкли считать, но это была эффективность винтового самолета накануне эпохи реактивных двигателей. Более того, именно высокая эффективность, достигнутая системой в ходе войн с Наполеоном, убедила руководство страны в том, что никакие реформы не нужны. Русская армия застыла в своем развитии на несколько десятилетий: реформы стали возможны лишь после поражения в Крымской войне и окончательного ухода со сцены поколения победителей Наполеона.

Источник:

Dominic Lieven. Russia Against Napoleon: The Battle for Europe, 1807 to 1814.— Allen Lane, 2009.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...