Перед открытием своей ретроспективы в PinchukArtCentre ДЭМИЕН ХЕРСТ поговорил с МАРИЕЙ Ъ-ХАЛИЗЕВОЙ о тушах, живописи и собственных похоронах.
— Почему вы выставляете свою живопись в Киеве? Ведь могли бы выбрать любой музей мира, в принципе.
— Как живой художник я боюсь музеев — там выставляются мертвые художники. Кроме того, Украина — новая территория для современного искусства, а я люблю новые территории. Ну и мы давно дружим с Виктором (Пинчуком.— "Ъ"), я знаю, как он любит искусство, так что уверен, что в его арт-центре мои работы не покроются паутиной.
— А вы проверяете законность умерщвления тех существ, которых используете в своих работах? Ведь акул, например, часто ловят браконьеры.
— Мы обязательно проверяем, чтобы все было чисто,— и акул, и бабочек, и все остальное. У меня есть сертификат на каждую муху.
— После реставрации вашей инсталляции "Невозможность смерти в сознании живущего" возникла дискуссия по поводу того, остается ли эта работа той же самой после замены ее главного элемента (акульей туши). Что вы об этом думаете?
— Это вечный вопрос. У меня есть история про дедушкин топор: он его купил, заменил топорище и передал моему отцу, который заменил лезвие и передал мне. Можно ли после этого назвать этот топор дедушкиным? Думаю, да. Поэтому мне все равно — туши меняются, но идея остается. В конце концов, даже шедевры старых мастеров очень меняются со временем.
— Почему после всего вы вернулись к традиционной живописи?
— В детстве я часто зарисовывал экспонаты в музее естествознания, но мои картины казались мне слишком блеклыми на фоне оригиналов. Мне тоже захотелось делать что-то такое же впечатляющее, что я некоторое время и делал. Теперь я стал старше и начал осознавать, что в прошлом у меня уже гораздо больше, чем в будущем, и решил дать себе еще один шанс в живописи. Вообще-то я рисовал всегда — взять хотя бы эскизы инсталляций для ассистентов моей студии. В живописи, по-моему, главное — смотреть и верить в себя. Потому что, когда я начинал в 2006-м, мои картины были просто ужасны.
— А может, у вас просто творческий кризис?
— Не знаю. Может быть, просто, как всякий современный художник, я побаивался живописи, хотя и всегда хотел ею заниматься. К тому же я понял, что все, что я делал,— все эти скульптуры, инсталляции, бабочки — это не то, что будет удовлетворять меня до конца жизни.
— Ваша живопись перекликается с творчеством вашего любимого художника Фрэнсиса Бэкона. Помните, когда впервые увидели его работы и какое впечатление они на вас произвели?
— Мне тогда было 16 лет, и я бросил живопись, потому что мои работы были всего лишь отвратительными копиями его картин. Для меня Бэкон — величайший художник. Это константа. В какой-то момент я понял, что мне нужно просто пройти через этот пласт великого искусства, вместо того чтобы пытаться обойти его. Теперь в моих работах достаточно меня самого, и их уже можно показывать.
— Как думаете, будет ли ваша живопись столь же востребованной арт-рынком, как ваши инсталляции?
— Тяжело что-то прогнозировать — времена меняются. Да и я сейчас в таком положении, что могу в общем-то ничего не продавать. Может быть, моя живопись — это как раз тот случай, когда большие деньги придут уже после смерти?
— Вы постоянно говорите о смерти — на словах или в своих работах. Вы не устали от нее? Все еще ее боитесь?
— Боюсь, конечно, но уже не так сильно, как раньше,— все-таки у меня трое детей. И хотя я каждый день думаю о смерти, все равно не верю, что умру.
— Среди этих каждодневных мыслей были какие-то идеи по поводу собственных похорон?
— О них я пока серьезно не думал. Скорее всего, я хотел бы, чтобы меня похоронили в моем саду. Ну а почести всякие не для меня — лучше оставьте мою задницу торчать из-под земли, чтобы удобно было парковать велосипед.