Выставка живопись
В галерее "Ковчег" открылась выставка живописи и графики Леонида Казенина (1897-1965). Камерное искусство знатного монументалиста сталинской эпохи изучала АННА Ъ-ТОЛСТОВА.
В галерее "Ковчег" выставку Леонида Казенина включили в цикл "Незабытые имена", кажется, исключительно из духа противоречия. Это очень хорошо забытое имя. Читаешь его послужной список — так он пол-Москвы расписал фресками по своим и чужим эскизам: Музей охраны материнства и младенчества на Кропоткинской, Дом моделей на Сретенке, Центральный дом пионеров и октябрят, Курский вокзал, казармы имени Дзержинского, будки управления шлюзом на Яузе, павильоны ВДНХ, магазины, театры. И еще на Урале в годы эвакуации — с полдесятка вокзалов и станций. Ничего не осталось. На выставке один-единственный карандашный, расчерченный на квадраты эскизик для панно "На поле" с импрессионистической сценой сбора урожая свидетельствует, что перед нами — монументалист. Куратор галереи "Ковчег" Сергей Сафонов говорит, что это известный парадокс советской живописи: станковое искусство сохраняется гораздо лучше, чем монументальное.
Леонидом Казениным в галерее заинтересовались вначале именно как хранителем станкового искусства его учителя Константина Истомина, про которого "Ковчег" делает целый цикл выставок. До Первой мировой Леонид Казенин учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества — у Абрама Архипова и Константина Коровина. Потом попал на фронт, был тяжело ранен, возобновить учебу смог только в 1922-м, уже во ВХУТЕМАСе, у Владимира Фаворского, Павла Кузнецова, Льва Бруни. Там на подготовительном отделении и попал к Истомину, ставшему ему учителем и другом. И когда из закромов Суриковского института выбрасывали идеологически вредный хлам, оставшийся от прежних вхутемасовских профессоров, Казенин все истоминские картины и рисунки подобрал, сберег у себя в коммуналке, отреставрировал.
Тут нечто большее, чем обычная любовь ученика к учителю. Константин Истомин — художник высочайшей живописной культуры, европейской, вынесенной из мюнхенской школы Холлоши. Такое редко у кого встретишь в русской живописи первой половины XX века. И Леонид Казенин, судя по всем его камерным работам, пейзажам, натюрмортам, портретам, на учителя молился как на икону этой официально объявленной формализмом культуры. Точно так же, видимо, молился и на щукинско-морозовских импрессионистов в Музее нового западного искусства, пока его не закрыли.
Нет, Казенин не был подражателем. У него есть свое лицо, не яркое, но выразительное, в графике он разом и виртуоз, и аскет. Как он одним серым тоном, акварельной гризайлью пишет берега Сосьвы — это чудо. А как орудует пером с тушью... Но видишь пейзаж "В саду. Украина" и думаешь: Моне. "На опушке леса" деревья выстраиваются, как у Сислея, в "Пейзаже с большим небом" грядки ложатся, как у Писсарро. Розовощекие девушки и букеты — Ренуар. Наездница в цирке — Тулуз-Лотрек, клоуны Макс и Альперов — Руо. В изобилии представлен Сезанн. Казенин ни под кого не подделывался — у него так получалось. Это как речь интеллигентного человека — такая манера говорить не пропадала даже после десятилетий лагерей. Неизвестно, какие он там писал монументальные фрески — наверное, правильные, идеологически и формально выдержанные. Но ведь и интеллигентным людям приходилось иногда выступать на партсобраниях.